<<
>>

§ 3. Позитивизм в философии, науке, социологии

Зарождение позитивизма заслуженно связывают с именем О. Конта. К числу первых теоретиков позитивизма относят также Г. Спенсера и К. Маркса.

О. Конт, будучи социальным философом (термин «социология» он впервые использовал в «Курсе позитивной философии», 1838), полагал, что существующие социальные науки не могут считаться таковыми (науками), пока и поскольку они метафизичны, носят умозрительный характер, не основываются на методах естественных наук – измерении, наблюдении, эксперименте и т. п.

Наука должна основываться на фактах, а не догмах, воображение должно быть подчинено наблюдению. «Теологическое и метафизическое состояния какой-либо науки отличаются одной общей чертой: господством воображения над наблюдением... Чтобы сделать... науку позитивной, нужно установить в ней... преобладание наблюдения над воображением»*.

* Конт О. Система позитивной политики // Родоначальники позитивизма. СПб., 1910. Вып. 2. С. 108, 111.

Идеи позитивизма нашли отражение в трех основных направлениях: биологическом, или антропологическом, психологическом и социологическом. Возникновение каждого из этих трех направлений связывают обычно (более или менее справедливо) соответственно с именами Ч. Ломброзо, Г. Тарда и А. Кетле. И хотя позитивизм в «чистом виде» давно сменили плюралистические концепции, неомарксизм, «критическая криминология», постмодернизм, однако с момента возникновения этих трех направлений и до сегодняшних дней мы почти безошибочно можем отнести к тому или иному из них любую девиантологическую школу, теорию, концепцию.

Биологическое(антропологическое) направление

Бесспорным родоначальником этого направления считается Ч. Ломброзо – тюремный врач из Турина. С помощью антропологических методов он измерял различные параметры строения черепа многочисленных заключенных, их вес, рост, длину рук, ног, туловища, строение ушей и носов, а при вскрытии умерших – строение и вес внутренних органов. Всего за свою многолетнюю практику он исследовал свыше одиннадцати тысяч лиц, осужденных за совершение преступлений. Свое главное открытие Ч. Ломброзо описывает вполне поэтически: «Внезапно однажды утром мрачного декабрьского дня я обнаружил на черепе каторжника целую серию атавистических ненормальностей, ...аналогичную тем, которые имеются у низших животных. При виде этих странных ненормальностей – как будто бы ясный свет озарил темную равнину до самого горизонта – я осознал, что проблема сущности и происхождения преступников была разрешена для меня»*.

* Цит. по: Яковлев А. М. Преступность и социальная психология: Социально-психологические закономерности противоправного поведения. М., 1971. С. 20.

Результаты исследований и выводы о «прирожденном» преступнике, отличающемся от других людей чертами «вырождения» («преступник – это атавистическое существо, которое воспроизводит в своей личности яростные инстинкты первобытного человечества и низших животных») нашли отражение в труде Ч. Ломброзо «Преступный человек» (1876). Признаки «вырождения» проявляются в многочисленных «стигматах»: «ненормальности» в строении черепа, низкий или скошенный лоб, огромные челюсти, высокие скулы, приросшие мочки ушей и т. п. Ч. Ломброзо создал целую серию «портретов» различных преступников – убийц, грабителей, воров, насильников, поджигателей и др. Разработанная им классификация преступников включала четыре типа: прирожденные, душевнобольные, по страсти (включая политических маньяков), случайные.

Ч.

Ломброзо затронул еще одну девиантологическую тему: с биологических позиций он рассматривал проблему гениальности и помешательства*. Со временем, под давлением обоснованной критики, Ч. Ломброзо стал уделять внимание и иным – социальным, демографическим, климатическим факторам**. Однако он навсегда вошел в историю криминологии как автор теории врожденного преступника.

* Ломброзо Ч. Гениальность и помешательство. СПб., 1892 (репринтное издание, 1990).

** Ломброзо Ч. Преступление. СПб., 1900.

Результаты антропологических исследований Ч. Ломброзо не выдержали проверки. Так, еще при его жизни Ч. Горинг осуществил сравнительное исследование трех тысяч человек – заключенных (основная группа) и учащихся Оксфорда, Кембриджа, колледжей, военнослужащих (контрольная группа). Результаты не выявили значимых различий между группами и были опубликованы в книге «Заключенный в Англии» (1913). Вывод Ч. Горинга был вполне категоричен: «Нет такой вещи как физический криминальный тип»*. Позднее аналогичные исследования проводили и другие ученые (Н. Ист, В. Хиле, Д. Зернов и др.) с теми же результатами. Миф о «врожденном преступнике» был развеян, хотя иногда возникали его рецидивы...

* Goring Ch. The English Convict: A Statistical Study. L, 1913. P. 173.

Ученики Ч. Ломброзо и его соотечественники Э. Ферри и Р. Га-рофало вслед за учителем признавали роль биологических, наследственных факторов. Вместе с тем они уделяли внимание психологическим (особенно Р. Гарофало) и социальным факторам в обусловленности преступлений. Они оба отрицали идею свободы воли, занимаясь поиском причин преступлений.

Э. Ферри выделял антропологические (телесная и духовная природа индивидов), физические (естественная среда) и социальные детерминанты преступлений. Наказание должно выполнять чисто предупредительную, оборонительную функцию. В «Криминальной социологии» (в российском издании – «Уголовная социология»*) Э. Ферри писал, обосновывая принципы позитивизма: «Раньше наука о преступлениях и наказаниях являлась по существу лишь изложением теоретических выводов, к которым теоретики пришли только с помощью логической фантазии. Наша школа превратила ее в науку позитивного наблюдения. Основываясь на антропологии, психологии и статистике преступности, а также на уголовном праве и исследовании тюремного заключения, эта наука превращается в синтетическую науку, которую я сам назвал "Криминальной социологией"». Э. Ферри отстаивал вероятностный характер обусловленности девиантного поведения теми или иными факторами. Он придавал большое значение превентивным мерам (улучшению условий труда, быта и досуга, освещению улиц и подъездов, условиям воспитания и т. п.), считал, что государство должно стать инструментом улучшения социально-экономических условий.

* Ферри Э. Уголовная социология. СПб., 1900.

Антропологическое, или биологическое, направление отнюдь не исчерпывается ломброзианством.

По мнению немецкого психиатра Э. Кречмера и его последователей (прежде всего – американского криминолога У. Шелдона), прослеживается связь между типом строения тела, характером человека, а следовательно, и его поведенческими реакциями, включая преступные. Согласно их «теории конституциональной предрасположенности», высокие и худые люди – эктоморфы («церебротони-ки», по Шелдону, или астеники) – чаще будут робкими, заторможенными, склонными к одиночеству, интеллектуальной деятельности. Сильные, мускулистые мезоморфы («соматотоники», или атлеты) отличаются динамичностью, стремлением к господству и наиболее склонны к девиациям.

Невысокие, полные эндоморфы («висцеротоники», или пикники) – общительны, спокойны, веселы. Связь между физической конституцией, чертами характера и поведенческими реакциями действительно существует, но представители всех типов физической конституции и различных типов характера (со времен И. П. Павлова хорошо известны холерики, сангвиники, флегматики и меланхолики, хотя современные классификации характера намного сложнее и разнообразнее) могут отличаться как законопослушным поведением, так и девиантным – позитивным и негативным.

К. Юнг (1923) различал два основных типа личности: экстравертов, ориентированных на общение, склонных к новаторству (иногда с элементами авантюризма), и интровертов, ориентированных на себя, замкнутых, избегающих риска, настроенных консервативно. Г. Агаенк (1963) для более полной характеристики типов личности дополнил экстравертов (открытость) – интровертов (замкнутость) характеристиками стабильности – нестабильности (уровень тревожности). И также пытался связать криминальное поведение с личностными особенностями. В частности, Г. Айзенк считал, что экстраверты более склонны к преступлениям, чем интроверты.

По мере развития современной биологии и генетики в рамках биологического направления возникают все новые и новые теории. Назовем лишь некоторые из них. Подробнее же они освещаются в современной книге Д. Фишбайн*.

* Fishbein D. Biobehavioral Perspectives in Criminology. Wadsworth, Thomson Learning, 2001.

Концепция близнецов. В ряде исследований (Loehlin, Nichols, 1976 и др.) было установлено, что одинаковое (в том числе девиантное) поведение взрослых пар однояйцовых (монозиготных) близнецов наблюдается относительно чаще, нежели у пар двуяйцовых (дизиготных) близнецов. В одном из исследований, например, такое совпадение было в 77% случаев однояйцовых и в 12% случаев двуяйцовых близнецов. Отсюда делался вывод о роли генетической предрасположенности к тем или иным поведенческим формам. Однако различные исследователи получали неодинаковые результаты, не всегда изучались условия воспитания обоих близнецов, так что сторонников «близнецового» объяснения девиантного поведения не так уж много.

Хромосомная теория. П. Джекобе (1966) на основе изучения заключенных в шведских тюрьмах выдвинул гипотезу о повышенной агрессивности и, соответственно, высоком уровне насильственных преступлений у мужчин с лишней Y хромосомой (XYY вместо стандартного набора ХY). Позднее Т. Поуледж опроверг это предположение. Если мужчины с лишней Y хромосомой и отличаются повышенной агрессивностью, то их удельный вес в популяции крайне невысок (1 из 1000) и постоянен, а уровень насильственной преступности существенно меняется во времени и пространстве. По данным Р. Фокса (1971), заключенные с хромосомным набором XYY не более склонны к насилию, чем другие заключенные, но относительно чаще совершают имущественные преступления. Кроме того, повышенная агрессивность может проявляться и в общественно полезном или допустимом поведении (спортсмены, полицейские, военнослужащие).

Частота пульса. Кембриджское лонгитюдное (изучение одних и тех же лиц на протяжении значительного периода времени) исследование свыше 400 мужчин показало, что те, у кого частота пульса в состоянии покоя была ниже (66 ударов в секунду), чем в среднем (68 ударов в секунду), относительно чаще оказывались осужденными за насильственные преступления (D.Farrington, 1997). Аналогичные результаты были получены в исследованиях М. Wadsworth (1976) и A, Raine (1993)*. Но вероятнее всего такой одиночный фактор как частота пульса является лишь одним из показателей общего состояния нервной системы, так или иначе влияющего на поведение, в том числе – агрессивное.

* Подробнее см.: Sheley J. (Ed.) Criminology: A Contemporary Handbook. Third Ed. Wadsworth, Thomson Learning. 2000. P. 326-328.

Уровень серотонина в крови. На основе результатов многочисленных исследований некоторые ученые предполагают, что повышенный уровень серотонина в крови свидетельствует о более высокой вероятности агрессивного поведения.

Роль тестостерона. Точно так же считается, что повышенный уровень тестостерона (мужского полового гормона) может увеличивать агрессивность поведения. Некоторые исследователи полагают, что аналогичную роль в женском агрессивном поведении играют женские гормоны.

Однако, во-первых, результаты различных исследований нередко противоречивы. Во-вторых, ряд исследований показали, что уровень гормонов весьма чувствителен к внешним условиям. В-третьих, и это главное, – нет никаких доказательств специфического влияния всех вышеназванных биологических факторов (лишняя Y хромосома, частота пульса, уровень серотонина или гормонов и др.) именно на девиантное поведение. Это не исключает того, что при прочих равных условиях генетическая составляющая может играть определенную роль в большей или меньшей вероятности той или иной поведенческой реакции конкретного индивида (достаточно, например, напомнить, что в генезисе алкоголизма роль наследственности велика, а в состоянии алкогольного опьянения совершается немало правонарушений). В одной из своих книг российский психолог В. Леви заметил: «Социум выбирает из психогенофонда». Иначе говоря, социальные факторы влияют на поведение опосредствованно – через генетические и психологические особенности свойств личности. Наконец, в-четвертых, все эти рассуждения, равно как иные идеи сторонников биологического и психологического направлений, имеют отношение к индивидуальному девиантному поведению, но никак не объясняют девиантность как социальный феномен.

Психологическое направление

Становление психологического направления связывают с двумя именами: Р. Гарофало и Г. Тар да. О первом из них уже говорилось выше. Его работа «Критерии опасного состояния» (1880) обосновывает, в частности, так называемый клинический подход к изучению личности преступника. Идеи «опасного состояния» позднее, во второй половине XX в., активно развивал Ж. Пинатель.

Г. Тард в своих книгах «Законы подражания» и «Философия наказания» (обе вышли в 1890 г.) объяснял преступное поведение подражанием и обучением. Поскольку в основе преступного акта лежат психологические механизмы, постольку, с точки зрения Г. Тарда, суд должен решать вопрос лишь о виновности/невиновности обвиняемого, тогда как меры воздействия на виновного определяет медицинская комиссия.

Вполне обоснованно обращаясь к психологическим факторам индивидуального преступного поведения, Г. Тард излишне абсолютизирует роль подражания, усматривая в «законе подражания» едва ли не основной закон развития общества и цивилизации.

Склонность к психологизации социальных явлений не помешала Г. Тарду в ряде вопросов занять социологические позиции. Так, он социологически верно отметил относительность самого понятия отклонения (преступления): «Система добродетелей, так же как и система преступления и порока, меняется вместе с ходом истории»*. Отношение ученого к преступности как социальному феномену позволило ему сделать вполне социологический вывод: «Если бы дерево преступности со всеми своими корнями и корешками могло бы быть когда-нибудь вырвано из нашего общества, оно оставило бы в нем зияющую бездну»**.

* Тард Г. Сравнительная преступность. М., 1907. С. 33.

** Тард Г. Преступник и преступления. М., 1906. С. 62.

Г. Тард один из первых обратил внимание на то, что повышение благосостояния, уровня жизни, образования не влечет за собой сокращения преступности. Скорее – наоборот! «Рост трудовой деятельности и богатства делает естественным рост преступлений и преступников! А где же, следовательно, нравственная сила труда, нравственная добродетель богатства, о которых столько говорили? Образование сделало большие успехи. Где же благодетельное, столь прославленное действие просвещения на нравы?... Три великих предупредительных лекарства от социальной болезни: труд, общее довольство и образование – усиленно действовали не раз, а поток преступности, вместо того, чтобы пересохнуть, вдруг вышел из берегов»*. Г. Тард увидел также широчайшую распространенность преступлений «людей богатых и признаваемых честными» (позднее такие преступления будут названы «беловоротничковыми»).

* Тарб Г. Сравнительная преступность. С. 95.

Наконец, заметим, что на примере Р. Гарофало и Г. Тарда мы лишний раз убеждаемся в относительности любой схемы, любой классификации. Так, взгляды Р. Гарофало в равной степени относятся к антропологическому и психологическому направлениям, а работы Г. Тарда иллюстрируют и психологический, и социологический подходы к проблеме преступности, преступления и наказания. Впрочем, еще Э. Ферри обосновывал правильность и научную совместимость своих антропологических и социологических воззрений*.

* Ферри Э. Уголовная антропология и социализм // Уголовное право и социализм / Под ред. М. Н. Гернет. М., 1908. С. 204-215; Он же. Уголовная социология. СПб., 1910.

К психологическому направлению относится и фрейдизм. Сам 3. Фрейд не обращался специально к девиантологической тематике, если не считать психоаналитического разбора произведений Ф. М. Достоевского; в этой своей работе З. Фрейд сформулировал небезынтересное для нас утверждение: «Для преступника существенны две черты – безграничное себялюбие и сильная деструктивная склонность; общим для обеих черт и предпосылкой для их проявлений является безлюбовность, нехватка эмоционально-оценочного отношения к человеку»*. Однако его теория не могла не отразиться на психологических подходах к проблеме девиаций, особенно – сексуальных.

* Фрейд З. Достоевский и отцеубийство // Фрейд З. «Я» и «Оно»: Труды разных лет. В 2 кн. Тбилиси, 1991. Кн. 2. С. 408.

Напомним, что З. Фрейд выделял в структуре личности три составляющие: «Я» (Ego), «Оно» (Id) и «Сверх-Я» (Super-Ego). «Оно» – глубинный слой бессознательных влечений, «разгул» сексуальных и агрессивных инстинктов. Не будь других составляющих личности, человек всегда действовал бы по велению Id (с точки зрения З. Фрейда, человек асоциален по природе). «Я» – сфера сознательного, посредник между бессознательным, внутренним миром человека и внешней реальностью – природной и социальной. Ego развивается из Id в процессе социализации индивида. «Сверх-Я» – внутриличностная совесть, «хранилище моральных установлений», своего рода моральная цензура, представляющая собой установки общества. Super-Ego – посредник между бессознательным и сознанием в их непримиримом конфликте, ибо сознание само по себе не способно обуздать веления бессознательного. Другим важнейшим положением З. Фрейда является учение о либидо – половом влечении, которое, начиная с раннего детства, на бессознательном уровне определяет большинство намерений и поступков человека.

Легко представить, сколь обширное поле открывается для девиантологической интерпретации этих положений. Это и «победа» бессознательного, проявившаяся в конкретном девиантном акте, и либидо, выплеснувшееся в сексуальное или иное насилие, и роль невротических реакций в механизме индивидуального девиантного поступка, и сублимация (переключение) либидо либо в криминальное русло, либо – в творчество!

Разумеется, учение самого З. Фрейда и его учеников и последователей (К. Юнга, А. Адлера, В. Рейха) было неизмеримо сложнее и глубже, чем описанная выше схема. Психоаналитический подход позволяет вскрыть глубинные психологические особенности различных поведенческих актов. Интересное исследование этой темы было предпринято украинским криминологом А. Ф. Зелинским*.

* Зелинский А. Ф. Осознаваемое и неосознаваемое в преступном поведении. Харьков, 1986.

К. Юнг, так же как Фрейд, а еще раньше – Ч. Ломброзо, интересуются проблемой творчества. Для них гениальность и помешательство, творчество и преступление, «гений и злодейство» – вопреки пушкинскому «Моцарт и Сальери» – совместимы, имеют единую природу, одни истоки, в частности, – вытесненную сексуальность, сублимацию. К. Юнг внимательно исследует с психоаналитической точки зрения, творчество Т. Парацельса и 3. Фрейда, Дж. Джойса и П. Пикассо, Гете и Данте*.

* Юнг К. Собрание сочинений. Т. 15. Феномен духа в искусстве и науке. М., 1992.

Неофрейдизм, характеризующийся большей «социологизацией» изучаемых процессов, сделал еще один шаг в интересующем нас направлении. Так, К. Хорни подробно исследует проблему невротизации личности, а ведь среди лиц, находящихся в местах лишения свободы наблюдается высокий удельный вес лиц с невротическими расстройствами. Мазохизм – моральный и физический – К. Хорни объясняет невротическими страданиями. Многие ее идеи о механизмах развития личности, роли детства в формировании личности представляют несомненный интерес для девиантологии*.

* См.: Хорни К. Невротическая личность нашего времени. Самоанализ. М., 1993.

Интересно, что в одном из писем К. Юнг так характеризует связь невротизма с потенциальными сексуальными отклонениями: «Подлинно здоровое состояние для невротика – это сексуальная распущенность»*.

* Цит. по: Эткинд А. Эрос невозможного: История психоанализа в России. СПб., 1993. С. 167.

Труды другого крупнейшего представителя неофрейдизма – Э. Фромма косвенно или непосредственно посвящены девиантологической тематике. Косвенно – когда обсуждаются проблемы этики, смысла жизни, «иметь или быть»*. Непосредственно – когда ученый один из главных своих трудов посвящает исследованию агрессии и насилия как психологического, социального, политическо-еномена**.

* Фромм Э. Психоанализ и этика. М., 1993; Он же. Иметь или быть? М., 1990.

** Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1994.

С точки зрения Э. Фромма, «все человеческие страсти, "хорошие" и "дурные", следует понимать не иначе как попытку человека преодолеть собственное банальное существование во времени и перейти в трансцендентное* бытие»**. Это чрезвычайно важное для девиантологии положение. Любая девиация, девиантный поступок – попытка (осознанная или нет) прорвать сковывающие социальные нормы, самоутвердиться, самореализоваться как Индивидуальность, непохожая на «всех других», и тем самым «придать смысл своей жизни». Поэтому и садист – человек, «который не смог найти другого способа реализовать данные ему от рождения качества». И наилучший путь превенции негативных девиаций – «создать такие условия, при которых высшей целью всех общественных устремлений станет всестороннее развитие человека»***.

* Трансцендентное – выходящее за пределы наличного бытия, повседневности.

** Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. С. 27.

*** Там же. С. 28.

Э. Фромм различает агрессию конструктивную, доброкачественную (например, игровая, оборонительная) и деструктивную, злокачественную. Последняя проявляется в некрофилии. Типичный субъект некрофилии – А. Гитлер. Его деструктивной агрессии и некрофильской сути Э. Фромм посвящает целую главу (XIII) своего труда.

Некрофилам свойственно ратовать за негативные санкции, силовые решения конфликтов, за репрессивные меры социального контроля над девиантностью. На основании эмпирического исследования в США Э. Фромм делает вывод: «Антижизненные (деструктивные) тенденции весьма примечательно коррелируют с политическими воззрениями тех лиц, которые выступают за усиление военной мощи страны... Лица с деструктивной доминантой считали приоритетными следующие ценности: более жесткий контроль над недовольными, строгое соблюдение законов против наркотиков, победное завершение войны во Вьетнаме, контроль над подрывными группами и их действиями, усиление полиции и борьба с мировым коммунизмом»*. Тогда как, согласно экспериментам Б. Скиннера, позитивные санкции, «похвала, вознаграждение являются более сильным и действенным стимулом, чем наказание»**.

* Там же. С. 293.

** Там же. С. 47.

В работе «Здоровое общество» Э. Фромм говорит о «патологии нормальности», когда человек пытается быть конформным, соблюдать социальные нормы, которые сами патологичны, ибо препятствуют самореализации личности.

Э. Фромм обсуждает и многие другие вопросы общественного бытия, имеющие отношение к нашей теме. Так, Э. Фромм пишет: «Гипнотические методы, используемые в рекламе и политической пропаганде, представляют собой серьезную угрозу психическому здоровью, особенно ясному критическому мышлению и эмоциональной независимости. Я нисколько не сомневаюсь в том, что ... употребление наркотиков наносит здоровью человека гораздо меньший вред, чем различные методы "промывания мозгов"»*.

* Фромм Э. Иметь или быть? М., 1990. С. 194.

Подводя краткий итог психологическому направлению, можно отметить бесспорный интерес представленных этим направлением исследований психологической составляющей девиантного поведения и бесплодность попыток ответить на вопрос о причинах девиантности как социального феномена.

Социологическое направление

Строго говоря, именно в рамках этого направления сформировалась и развивается социология девиантности и социального контроля как специальная социологическая теория.

Описание многочисленных социологических школ и концепций в девиантологии существенно затруднено не только их изобилием, но и многочисленностью их классификаций. Почти каждый известный социолог девиантности относится исследователями к разным школам, течениям, теориям. В этом легко убедиться, полистав как отечественные, так и зарубежные учебники и монографии по социологии девиантности.

В большинстве из них выделяются следующие основные школы и концепции в рамках социологического осмысления девиантности: функционализм (Э. Дюркгейм); социальная дезорганизация (У. Томас и Ф. Знанецкий, Р. Парк); аномия (Э. Дюркгейм, Р. Мертон, Р. Клоуард, Л. Оулин); чикагская школа; конфликт культур и девиантных субкультур; социальное научение (Social Learning), включая теорию дифференцированной ассоциации и нейтрализации (Г. Беккер, Э. Сатерленд, Д. Кресси, Г. Сайке и Д. Матза); контроля (Т. Хирши); символический интеракционизм или стигматизация (Ч. Кули, В. Гоффман, Ф. Танненбаум, Е. Лемерт); теории конфликта, включая марксистские и неомарксистские (К. Маркс, Р. Кини, А. Лиазос); «современные» («радикальные», феминизм, постмодернизм)*. При этом, во-первых, лишь не более шести концепций повторяются у всех авторов. Во-вторых, как легко заметить, Э. Дюркгейма относят по меньшей мере к двум школам. В-третьих, лишь некоторые авторы рассматривают Р. Мертона не только как представителя теории аномии, но и создателя теории напряжения (Strain Theory). Наконец, все авторы наряду с подробным анализом социологических концепций, упоминают многочисленные биологические, психологические, медицинские теории девиантного поведения.

* Downes D., Rock P. (1998) Ibid; Lamnek S. (1990) Ibid; McCaghy Ch., Capron T. (2000) Ibid; Pontell H. (1999) Ibid; Traub S., Little C. (1994) Ibid.

Кроме того, и это очень существенно, в основе большинства девиантологических теорий лежат определенные философские, мировоззренческие предпосылки, а также заимствования из работ специалистов смежных профессий. Так, по мнению Downes и Rock, современные радикальные теории восходят к Платону, И. Канту, Г. В. Ф. Гегелю, Ж.-Ж. Руссо и К. Марксу; теории контроля включают идеи Т. Гоббса, психологов Г. Айзенка и З. Фрейда, социологию Э. Дюркгейма и т. п. Можно сказать, – делают вывод авторы, что социология девиантности есть просто удобный случай обобщить все интеллектуальные труды Запада*.

* Downes D., Rock P. Ibid. P. 11.

Ниже мы будем придерживаться существующих представлений об истории девиантологии, останавливаясь на тех из предшественников, чьи взгляды представляются наиболее значимыми.

Рождение социологического направления позитивистской криминологии датируется с точностью до дня. 9 июля 1831 г. статистик А. Кетле, выступая на заседании Бельгийской королевской академии наук в Брюсселе, в своем докладе заявил: «Мы можем рассчитать заранее, сколько индивидуумов обагрят руки в крови своих сограждан, сколько человек станут мошенниками, сколько станут отравителями, почти так же как мы заранее можем подсчитать, сколько человек родится и сколько человек умрет... Здесь перед нами счет, по которому мы платим с ужасающей регулярностью, – мы платим тюрьмами, цепями и виселицами»*. Статистические исследования свидетельствуют об относительной стабильности преступности и отдельных ее видов в прошлом и настоящем. Эта стабильность может использоваться для «предсказания» (прогноза) преступности в будущем. Относительно устойчиво не только число преступлений, но и использованных при этом орудий. «Во всем, что касается преступлений, числа повторяются с таким постоянством, что этого нельзя не заметить»**. В обобщающем труде «Социальная система и законы ею управляющие» (1848) А. Кетле доказывает, что казалось бы в хаосе общественной жизни проявляются статистические закономерности, все социальные феномены взаимосвязаны и влияют друг на друга.

* Цит. по: Яковлев А. М. Преступность и социальная психология. С. 39. См. также: Кетле А. Человек, развитие его способностей или опыт социальной физики. Киев, 1965.

** Кетле А. Указ. соч. С. 5.

Аналогичных взглядов придерживался и А. Герри – автор первых работ (1827, 1833) по уголовной и моральной статистике.

Если для Ч. Ломброзо «преступниками рождаются», то для А. Кетле «преступниками не рождаются, ими становятся». Становятся – под влиянием социальных условий, социальных факторов. По А. Кетле, «общество заключает в себе зародыш всех имеющих совершиться преступлений, потому что в нем заключаются условия, способствующие их развитию; оно... подготовляет преступление, а преступник есть только орудие». К факторам, влияющим на совершение преступлений, А. Кетле относит демографические, социальные (профессия, образование), природные (климат, сезонность).

Основные идеи А. Кетле, которые в той или иной степени разделяют и развивают все представители социологического направления, сводятся к следующему:

– преступность порождена обществом;

– она развивается по определенным законам под воздействием социальных и иных объективных факторов;

– ей присуща статистическая устойчивость;

– повлиять на преступность (с целью сокращения) можно только путем изменения (улучшения) социальных условий.

Исходя из социологических представлений о природе преступности, А. Лакассань, выступая в 1885 г. на 1 Международном конгрессе антропологов в Риме, произнес знаменитую фразу: «Каждое общество имеет тех преступников, которых оно заслуживает». Позднее, воспроизводя ее, Г. Манхейм добавил: «Каждое общество обладает таким типом преступности и преступников, которые соответствуют его культурным, моральным, социальным, религиозным и экономическим условиям»*.

* Manheim H. Comparative Criminology. L., 1973. Vol. 2. P. 422.

Экономические теории. Обычно экономические теории в криминологии и социологии девиантности вполне обоснованно связывают с именами К. Маркса и Ф. Энгельса. По утверждению западных криминологов, именно в их «Манифесте Коммунистической партии» (1848) были заложены основы экономического детерминизма, а преступность, равно как проституция, пьянство, бродяжничество и даже самоубийства, выступала побочным продуктом экономических условий.

Концепция марксистской социологии достаточно полно разрабатывалась в бывшем СССР и в России нет недостатка в литературе по этому вопросу. Здесь хотелось бы подчеркнуть, что значение марксизма для девиантологии выходит, с нашей точки зрения, за рамки узкого «экономического детерминизма». Разрабатываемая ранним К. Марксом концепция отчуждения, значение противоречий и конфликтов как «двигателей истории», роль классовых различий и социально-экономического статуса в детерминации человеческого поведения и т. п. имеют девиантологическое значение и активно используются в современной западной науке (в частности, в «критической криминологии»).

У К. Маркса есть несколько небольших по объему работ, посвященных непосредственно рассматриваемой тематике. Одна из них – «Население, преступность и пауперизм» (1859). В ней автор на основании анализа некоторых демографических, экономических показателей и данных уголовной статистики делает ряд принципиальных выводов: «Должно быть, есть что-то гнилое в самой сердцевине такой социальной системы, которая увеличивает свое богатство, но при этом не уменьшает нищету, и в которой преступность растет даже быстрее, чем численность населения... Нарушение закона является обычно результатом экономических факторов, не зависящих от законодателя; однако... от официального общества до некоторой степени зависит квалификация некоторых нарушений установленных им законов как преступлений или только как проступков... Само по себе право не только может наказывать за преступления, но и выдумывать их»*.

* Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 515-516.

К. Маркс может быть впервые обратил внимание на существование корреляционных зависимостей между убийствами и самоубийствами, между убийствами, самоубийствами и... смертной казнью. «Не только самоубийства, но и самые зверские убийства совершаются тотчас же вслед за казнью преступников... Весьма трудно, а может быть, вообще невозможно, найти принцип, посредством которого можно было бы обосновать справедливость или целесообразность смертной казни в обществе, кичащемся своей цивилизацией. Наказание, как правило, оправдывалось как средство либо исправления, либо устрашения. Но какое право вы имеете наказывать меня для того, чтобы исправлять или устрашать других? И вдобавок еще история и такая наука как статистика с исчерпывающей очевидностью доказывают, что со времени Каина мир никогда не удавалось ни исправить, ни устрашить наказанием. Как раз наоборот!»*. Вот это «как раз наоборот» чрезвычайно важно. Скорее жестокость наказаний порождает жестокость преступлений, чем наоборот.

* Там же. Т. 8. С. 530.

Говоря о позитивизме в социальных науках вообще, не следует забывать о весьма обширном эмпирическом исследовании положения рабочего класса в Англии, проделанном Ф. Энгельсом и содержащем огромный фактический материал, в том числе о преступности, пьянстве, проституции как следствии условий жизни английских рабочих*. Современный социологический словарь (Penguin Books, 1986), так характеризует эту работу: «"Положение рабочего класса в Англии" (1845), основанная, главным образом, на данных непосредственного наблюдения, проведенного в Манчестере и Солфорде, является классическим описанием жизни рабочего класса в этой стране в период индустриализации»**. Очевидно, не случайно уже в наши дни английский социолог и криминолог Я. Тэйлор с коллегами провели вслед за Ф. Энгельсом обследование условий жизни рабочих Манчестера и Шеффильда***.

* Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 2. С. 231-517.

** Аберкромби Н.. Хилл С. Тернер Б. Социологический словарь. Казань, 1997. С. 368.

*** Taylor I., Evans К., Fraser P. A Tale of Two Cities: A Study in Manchester and Sheffield. Routledge, 1996.

На основе английской действительности Ф. Энгельс повторяет основной тезис А. Кетле: «Для большого города или для целого округа можно с достаточной точностью заранее предсказать, как это нередко делалось в Англии, ежегодное число арестов, уголовных преступлений, даже число убийств, краж со взломом, мелких краж и т. д. Эта регулярность доказывает, что и преступность управляется конкуренцией; что общество порождает спрос на преступность, который удовлетворяется соответствующим предложением...»*

* Энгельс Ф. Наброски к критике политической экономии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 570.

Последователем экономической теории является В. Бонгер. В книге «Преступность и экономические условия»* он обосновывает роль капиталистической экономической системы в генезисе преступности. Преступность сосредоточена в низших слоях общества, поскольку законодатель криминализирует деяния, порожденные бедностью и нищетой. В. Бонгер приводит статистические данные по ряду стран, доказывая связь таких преступлений как бродяжничество и нищенство, с безработицей**. Он возлагает надежды на социалистическое переустройство общества.

* Bonger W. Criminality and Economic Conditions. Boston: Little, Brown, 1916.

** См. переведенную на русский язык выдержку из раннего издания (1905) упомянутой книги: Бонгер В. Бродяжничество и нищенство // Уголовное право и социализм / Под ред. М. Гернет. М ., 1908. С. 57-78.

Во многих странах в конце XIX – начале XX в. были проведены криминологические исследования динамики корыстной преступности и цен на хлеб (зерно), как основного для того времени экономического показателя. Наблюдаются устойчивые корреляционные связи: чем выше цена на хлеб, тем выше уровень преступности. Одним из первых таких исследований провел Г. фон Майер в Баварии за 1836-1861 гг. По данным Г. Майера, увеличение на полпенни цены на рожь влекло рост уровня преступности на одну пятую. О связи преступности и цен на мешок муки, а также количества банкротств (еще один экономический показатель) во Франции 1840-1886 гг. свидетельствует статья П. Лафарга*.

* Лафарг П. Преступность во Франции в 1840-1886 гг. // Уголовное право и социализм / Под ред. М. Гернет. М., 1908. С. 1-56.

В наши дни экономическое направление в обосновании преступности и иных девиантных проявлений развивает лауреат Нобелевской премии по экономике Г. Беккер и его последователи*.

* Подробнее см.: Экономическая теория преступной и правоохранительной деятельности / Под ред. Л. Тимофеева, Ю. Патова. М., 1999.

С нашей точки зрения, сравнительный аначиз показателей девиантности и экономических показателей (фондовый или децильный коэффициент, индекс Джинни, уровень безработицы и др.) актуален и в наши дни.

Теория аномии. Пожалуй, первая развернутая социологическая теория девиантности – теория аномии – принадлежит известному французскому социологу Э. Дюркгейму (1858-1917). Его взгляды как ученого подчеркнуто социологичны. Для него первично общество, социальный факт, а не индивид. Социальное должно объясняться социальным. Общество есть особая реальность, стоящая над индивидами, обусловливающая действия индивидов и осуществляющая над ними контроль. Поэтому он утверждает «нормальность» преступности в том смысле, что она присуща всем обществам, развивается по своим закономерностям, выполняет определенные социальные функции. «Преступления совершаются... во всех обществах всех типов... Нет никакого другого феномена, который обладал бы столь бесспорно всеми признаками нормального явления, ибо преступность тесно связана с условиями жизни любого коллектива... Преступность – нормальное явление потому, что общество без преступности совершенно невозможно»*.

* Дюркгейм Э. Норма и патология // Социология преступности М., 1966. С. 39-40.

Более того, «преступность необходима; она прочно связана с основными условиями любой социальной жизни и именно в силу этого полезна, поскольку те условия, частью которых она является, сами неотделимы от нормальной эволюции морали и права... Чтобы был возможен прогресс, индивидуальность должна иметь возможность выразить себя. Чтобы получила возможность выражения индивидуальность идеалиста, чьи мечты опережают время, необходимо, чтобы существовала и возможность выражения индивидуальности преступника, стоящего ниже уровня современного ему общества. Одно немыслимо без другого... Преступность не только предполагает наличие путей, открытых для необходимых перемен, но в некоторых случаях и прямо подготавливает эти изменения... Действительно, сколь часто преступление является лишь предчувствием морали будущего, шагом к тому, что предстоит!»*. И далее Э. Дюркгейм обосновывает эту мысль на примере осуждения Сократа. Итак, девиации необходимы для развития, прогресса общества.

* Там же. С. 42-43.

Но преступность (как и другие девиантные проявления) нормальна при условии, что она «не превышает уровня, характерного для общества определенного типа»*. И здесь мы подходим к сути теории аномии. По Э. Дюркгейму, в стабильном обществе стабилен и уровень девиантных проявлений (пьянства, наркотизма, самоубийств, преступности и т. п.). В обществах же, быстро меняющихся, в условиях социальной дезорганизации наблюдается состояние аномии, когда старые социальные нормы уже не работают, а новые еще не освоены, когда существует «конфликт норм» – правовых и моральных, публичного права и частного права и т. п., когда некоторые социально значимые сферы жизнедеятельности остались не урегулированными («нормативный вакуум»). В таком обществе резко возрастают проявления девиантности, превышая «нормальный» для данного общества уровень. Э. Дюркгейм подробнейшим образом теоретически и эмпирически обосновывает свою концепцию на примере самоубийств**.

* Там же. С. 40.

** Дюркгейм Э. Самоубийство: Социологический этюд. М., 1994.

Думается, хорошей иллюстрацией дюркгеймовской аномии и ее последствий может служить современная Россия. Бурные социально-экономические и политические изменения конца 80-90-х гг. минувшего века сопровождались противоречиями между советскими ценностями и менталитетом, с одной стороны, и новыми экономическими и политическими отношениями, с другой; между нормами «социалистического» права (уголовной ответственностью за бродяжничество, попрошайничество, «паразитический образ жизни», за злостное нарушение паспортного режима, за частное предпринимательство и коммерческое посредничество) и новыми нормами гражданского права, разрешающими частную собственность, легализующими статус безработного (бывшего «тунеядца»); между нравственными ценностями старого общества (отрицательным отношением к богатым, стремлением к «равенству») и новой моралью (обогащайтесь!). При этом многие сферы общественной и государственной жизни оказались без должного нормативного регулирования. Соответственно, с конца 80-х гг. наблюдается резкий рост преступности, самоубийств, наркотизма. Все «по Дюркгейму»!

Э. Дюркгейм один из первых развивает теорию общественного разделения труда, обращает внимание на роль социально-экономического неравенства в генезисе человеческой активности, как позитивной, так и негативной. Он понимает эволюционное значение разделения труда («чем примитивнее общество, тем больше сходств между индивидами»), его необходимость для развития общества, но видит и отрицательные последствия (овеществление личностных отношений, «анормальные формы» разделения труда – анемическое, принудительное и др.)*. Всякое живое существо стремится к счастью. При этом для человека важно равновесие между стремлением к счастью и степенью удовлетворения. Если естественные потребности имеют естественные пределы (насытился и есть не хочется), то социальные потребности не имеют естественных ограничений, они безграничны. Мы еще вернемся к этой теме в гл. 6.

* Дюркгейм Э. Общественное разделение труда. Метод социологии. М., 1991. С. 3-389.

Э. Дюркгейм внес весомый вклад и в разработку проблем социального контроля, но к этому мы также вернемся позднее – в ч. IV книги.

Многие идеи ученого актуальны и сегодня. И это не только (и не столько) выявленные им конкретные закономерности некоторых видов девиантности (сезонное распределение самоубийств, зависимость уровня девиантности от степени сплоченности общества и др.), но и главный социологический вывод: девиантность закономерна, девиации выполняют вполне определенные социальные функции, общество без девиаций, включая преступность, невозможно. Или, вспомним Г. В. Ф. Гегеля, «все действительное – разумно» (имеет основания).

В заключение заметим, что различные авторы и по разным основаниям относят криминологические взгляды Э. Дюркгейма и к теории социальной дезорганизации, и к структурному функционализму, и в качестве самостоятельного направления – концепции аномии.

Аномия и «напряжение». К структурному функционализму и теории аномии (в отличном от Э. Дюркгейма варианте) относят и другого крупнейшего социолога, нашего современника – Р. Мертона. Он также считается родоначальником «теорий напряжения» (Strain Theories). P. Мертон, как и Э. Дюркгейм, рассматривает различные проявления девиантности как закономерное порождение социальных условий. «Мы исходим из предположения, – пишет Р. Мертон, – что определенные фазы социальной структуры порождают обстоятельства, при которых нарушение социального кодекса представляет собой "нормальный" ответ на возникшую ситуацию»*.

* Мертон Р. Социальная структура и аномия // Социология преступности. С. 299.

Люди стремятся к успеху. В современном обществе богатство выступает признанным всеобщим символом успеха. Но часть населения живет в зонах трущоб, при ограниченных социальных возможностях («напряжение»). При этом возрастает жесткость классовой структуры, сокращается возможность легально изменить социальный статус в сторону его повышения. А ведь именно классовая структура обусловливает неравенство возможностей, различия в доступе к ценностям общества. «Поэтому отклоняющееся от нормы поведение может быть расценено как симптом несогласованности между определяемыми культурой устремлениями (к успеху, богатству. – Я. Г.) и социально организованными средствами их удовлетворения»*. Р. Мертон продолжает: «Обман, коррупция, аморальность, преступность, короче говоря, весь набор запрещенных средств, становится все более обычным, когда значение, придаваемое стимулируемой данной культурой цели достижения успеха расходится с координированным институционным значением средств»**.

* Там же. С. 302.

** Там же. С. 304.

Возникает напряжение (strain). Требования культуры, предъявляемые к конкретному лицу, оказываются несовместимыми. «С одной стороны, от него требуют, чтобы оно ориентировало свое поведение в направлении накопления богатства; с другой – ему почти не дают возможности сделать это институциональным способом. Результатом такой структурной непоследовательности является формирование психопатической личности и (или) антисоциальное поведение, и (или) революционная деятельность»*.

* Там же. С. 309.

Культура каждого конкретного общества определяет его цели и легальные, институционализированные средства их достижения. В зависимости от принятия (+) или непринятия, отрицания (-) целей и средств существует пять теоретически возможных типов поведения (способов приспособления индивидов к социальным условиям), которые Р. Мертон сводит в таблицу (табл. 4.1).

Таблица 4.1

Типы поведения (адаптации) по Р. Мертону

Девиантология

Итак, индивиды, разделяющие цели общества и принимающие средства их достижения, будут вести себя законопослушно, конформно. Те, кто принимает цели, но не согласен с предоставляемыми средствами, будет предпринимать шаги по их улучшению, заниматься реформаторской, инновационной деятельностью. Не принимающие цели или, что гораздо чаще, относящиеся к ним безразлично, но свято придерживающиеся легальных средств, будут беспрекословно следовать принятым нормам – ритуалисты. Не принимающие ни цели, ни средства данного общества будут либо «бежать» из него, уходя в алкоголь, наркотики, из жизни (самоубийство) – ретретистское поведение, либо пытаться все изменить – мятежники (по Мертону), революционеры.

В целом «антисоциальное поведение приобретает значительные масштабы только тогда, когда система культурных ценностей превозносит, фактически превыше всего, определенные символы успеха, общие для населения в целом, в то время как социальная структура общества жестко ограничивает или полностью устраняет доступ к апробированным средствам овладения этими символами для большей части того же самого населения»*.

* Там же. С. 310.

Плюралистические концепции (многофакторный подход). Мы неоднократно встречаемся с тем, что различные авторы усматривают многочисленные «причины» девиантности, не ограничиваясь какой-либо одной. Иногда такой подход рассматривается в качестве относительно самостоятельного («плюралистического» или «многофакторного »).

Выше уже упоминался Э. Ферри, выделявший антропологические, физические, социальные факторы.

К. Маннхейм утверждал, что не существует причин преступности, которые были бы необходимы и достаточны для ее объяснения. Существуют только факторы, которые могут оказаться «необходимыми» наряду с другими факторами. Аналогичные взгляды разделяли, например, У. Хили (1915), С. Бэрт (1925), а в России – А. Жижиленко, X. Чарыхов и др.

«Дифференцированная ассоциация». Мертоновская концепция неплохо объясняет девиантное поведение «униженных и оскорбленных», а как быть с преступностью лиц, находящихся на вершинах социальной структуры? Над этим вопросом задумался, в частности Э. Сатерленд. В 1939 г. он впервые ввел в научный оборот понятие «преступность белых воротничков» (White-collar Crime), а в 1949 г. вышла его книга с тем же названием, в которой он подробно анализирует беловоротничковую преступность как пример криминальных действий и махинаций в сфере бизнеса*. Первоначально под преступлениями белых воротничков Э. Сатерленд понимал лишь респектабельную преступность властной и деловой элиты. Позднее этот термин распространился на всю должностную и предпринимательскую преступность, независимо от ранга чиновника или бизнесмена. Свое название white-collar crime получила в связи с тем, что в США должностные лица и бизнесмены ходят в белых рубашках в отличие от синих рубашек (комбинезонов), которые обычно носят рабочие. К типичным беловоротничковым деяниям относятся финансовые махинации корпораций, взяточничество, предоставление «за вознаграждение» выгодных контрактов, привилегий, криминальные коммерческие сделки и кредитные операции, лжебанкротства и т. п.

* Sutherland E. White-Collar Crime. NY: Holt, Rinehart & Winston, 1983 (первая публикация в 1949 г.)

Э. Сатерленд изучал и профессиональную преступность*, но наиболее известен он как создатель теории дифференцированной ассоциации (связи). Эту концепцию он впервые изложил в «Принципах криминологии» (1939), а затем развил совместно с Д. Крэсси**. С точки зрения Э. Сатерленда, определенным поведенческим формам, как законопослушным, так и девиантным, обучаются, взаимодействуя с другими людьми в процессе общения. Обычно это происходит в группах между людьми, связанными какими-то личными отношениями. Основной причиной образования дифференцированных связей (ассоциаций) служит конфликт культур, а главной причиной систематического девиантного поведения – социальная дезорганизация. Д. Крэсси, цитируя Э. Сатерленда, так формулирует основные положения этой теории: «Когда люди становятся преступниками, это происходит потому, что они соприкасаются с преступным образом поведения, а также потому, что они оказываются изолированными от воздействия антипреступного образа поведения... Они становятся преступниками в силу переизбытка у них подобного рода "связей" по сравнению с теми "связями", которые у них имеются с антипреступным образом поведения»***.

* Sutherland E. The Professional Thief: By a professional thief. Chicago: University of Chicago Press, 1937.

** Sutherland Е., Cressey D. Principles of Criminology. NY, Philadelphia, 1960.

*** Крэсси Д. Развитие теории. Теория дифференцированной связи // Социология преступности. С. 91-92.

Теория дифференцированной ассоциации неоднократно подвергалась модификации как самим Э. Сатерлендом, так и совместно с Д. Кресси, а после смерти Э. Сатерленда – одним Д. Крэсси. Это была одна из наиболее плодотворных для своего времени теорий. Она позволяла объяснить как «обычную», «уличную» преступность (street crime), так и беловоротничковую. Другое дело, что она, как и любая другая теория, не могла ответить на ряд вопросов (почему люди имеют те связи, которые у них есть; она не объясняет происхождение преступности и девиантности и др.).

Наконец, следует упомянуть, что концепции Г. Тарда и Э. Сатерленда нередко рассматриваются как «теории научения» (Learning theories).

Чикагская школа и экология преступности. Крупным явлением в истории социологии и девиантологии является Чикагская школа. Первые исследования в Чикаго начали в 20-е годы прошлого столетия сотрудники Чикагского университета под руководством Э. Бёрджесса. Наиболее известные участники этих исследований – К. Шоу, Г. Маккей, Р. Парк, Ф. Трэшер и др. В те годы Чикаго стал «криминальной столицей» США, в нем орудовали гангстерские банды (одна из наиболее известных – Аль Капоне). В результате их кровавых столкновений в 20-е гг. было убито свыше тысячи человек.

Чикагская школа прославилась прежде всего изучением влияния городской экологии на девиантность. В результате исследований были выделены пять концентрических зон Чикаго, отличавшихся в масштабах города своими функциями, составом населения, стилем жизни, социальными проблемами (делинквентностью, преступностью, детской смертностью, туберкулезом, психическими расстройствами): центральный деловой и промышленный район, промежуточная зона трущоб, рабочие кварталы, жилые городские кварталы, пригородная зона коттеджей среднего класса («владельцев сезонных билетов» на электричку). Наиболее криминогенными оказались промежуточные районы между жилыми и деловыми, деловыми и промышленными кварталами*. Это объяснялось, в частности, тем, что развивающаяся промышленность и торговля вторглись в зону традиционных жилых застроек. Теперь проживание в этих районах становилось не престижным и нежелательным. Поэтому именно здесь поселялись бедняки и многочисленные иммигранты.

* Шоу К., Маккей Г. Теоретические выводы из экологического изучения Чикаго // Социология преступности. С. 288-298.

Аналогичный экологический анализ Балтиморы не подтвердил ряд выводов по Чикаго*. Это лишний раз свидетельствовало о некорректности распространения результатов локального исследования на все случаи жизни.

* Ландер Б. Экологический анализ Балтиморы // Социология преступности. С. 250-264.

Чикагская школа провела интересные исследования подростковой делинквентности и преступности*.

* См., например: Шоу К. Техника изучения отдельных дел. Значение собственного жизнеописания подростка-делинквента // Социология преступности. С. 114-127.

Одна из заслуг этой школы – широкое применение разнообразных методов исследования девиантности: анкетные опросы и интервью, наблюдения, изучение биографий, личных документов и др.

Классической стала работа Ф. Трэшера по изучению чикагских банд*.

* Thrasher F. The Gang: A Study of 1,313 Gangs in Chicago. Chicago: University of Chicago Press, 1927.

Остается добавить, что наследие Чикагской школы проявляется и в современных исследованиях экологии города, применении метода «картирования», привязки социального контроля к локальным условиям районов большого города*.

* Skogan W., Hartnett S. Community Policing, Chicago Style. NY: Oxford University Press, 1997; Community Policing in Chicago, Year Seven: An Interim Report. Illinois, 2000.

Теория субкультур. Теория субкультур возникла в результате исследований подростковой преступности и гангстеризма (бандитизма). В значительной степени она исходила из теорий аномии и напряжения. Классические работы – книга А. Коэна*, посвященная молодежным бандам, и исследование Р. Клауорда и Л. Оулина** различных делинквентных субкультур. Все трое подчеркивали значение конфликта между ценностями и целями «большого общества», а точнее – среднего класса и возможностями подростков из низших слоев достичь этих целей.

* Cohen A. K. Delinquent Boys. The Culture of the Gang. NY: Free Press, 1955.

** Cloward R., Ohlin L. Delinquency and Opportunity. NY: Free Press, 1960.

На недоступность ценностей культуры общества подростки реагируют созданием субкультуры со своими ценностями, целями и нормами. «Делинквентная субкультура извлекает свои нормы из норм более широкой культуры, выворачивая их, однако, наизнанку. По стандартам этой субкультуры поведение делинквента правильно именно потому, что оно неправильно по нормам более широкой культуры»*. По А. Коэну, делинквентная субкультура, как протестная по отношению к культуре общества, отличается неутилитарным, злостным и негативистским характером. «Здесь явно присутствует элемент злоумышленности, удовольствие от причинения беспокойства другим, восторг от самого факта отвержения различных табу»**.

* Коэн А. Содержание делинквентной субкультуры // Социология преступности. С. 318.

** Там же. С. 317.

Р. Клауорд и Л. Оулин также исходят из того, что «лица, занимающие различные положения в социальной структуре, не имеют равных шансов на успех»*. Они различают и описывают три разновидности подростковой субкультуры: преступную, конфликтную и ретретистскую. Для преступной субкультуры характерны интеграция субъектов на различных возрастных уровнях и тесная интеграция представителей общепризнанных и незаконных ценностей, т. е. взаимодействие преступников со средой, включая скупщиков краденного, старьевщиков, юристов и т. п. Конфликтная субкультура – продукт трущоб, мира неудачников. «Молодые люди в подобных зонах подвержены острому чувству разочарования, возникающему в результате того, что доступ к цели успеха блокирован отсутствием каких бы то ни было институционализированных каналов, законных или незаконных»**. Ретретистская субкультура состоит из тех, кто бежит от общества, но нуждается во взаимосвязях с себе подобными (прежде всего, это субкультура потребителей наркотиков). Ретретистский вариант приспособления возникает, по Мертону, как следствие «двойной неудачи»: длительной неудачи достичь провозглашаемых обществом (культурой) целей с помощью законных средств и невозможности (в силу разных причин – от страха до сильно развитого чувства совести) прибегнуть к незаконным средствам.

* Клауорд Р., Оулин Л. Дифференциация субкультуры // Социология преступности. С. 335.

** Там же. С. 344.

Сторонники теории субкультур уделяют значительное внимание соотношению различных видов девиантного поведения и социального контроля. А. Коэн пишет, что репрессивное уголовное законодательство возводит в ранг преступления различные пороки – проституцию, азартные игры, употребление наркотиков. Между тем, «необходимо отдавать себе отчет в том, что эти пороки, каков бы ни был их моральный статус, представляют собой виды деятельности, доставляющие людям глубокое удовлетворение... Усердное стремление к искоренению неконформистского поведения с помощью уголовных законов имеет тенденцию превращать в преступление то, что таковым и не является, способствовать созданию незаконных форм бизнеса и поощрять определенные виды правонарушений, на которые преступник идет ради того, чтобы получить возможность совершать преступления иного рода»*. Центр тяжести в социальном контроле над девиантным поведением должен быть перемещен в сторону медицинских мер, образования и возможностей для повышения статуса.

* Коэн А. Отклоняющееся поведение и контроль над ним // Американская социология: Перспективы, проблемы, методы. М., 1972. С. 285.

Близки к теории субкультур концепции У. Миллера (1968) и Т. Фердинанда (1980). Сравнительный анализ различных вариантов этой теории предпринят в «Криминологии» Г. Й. Шнайдера* .

* Шнайдер Г. Й. Криминология. М., 1994. С. 283-290.

Конфликт культур. Т. Селлин обратил внимание на девиантологическое значение хорошо известных различий ценностей и норм разных культур. Когда представители одной культуры попадают в среду распространения другой культуры – возникает конфликт культур, нередко «разрешающийся» путем преступлений или иных правонарушений. Конфликт норм может возникнуть уже при переселении сельского жителя в город. Намного острее конфликт культур протекает, «когда встречаются Запад и Восток или когда горный житель Корсики оказывается в нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка. Конфликт культур неизбежен, если нормы культуры или субкультуры одной зоны перемещаются в другую или сталкиваются с нормами другой зоны»*.

* Селлин Т. Конфликт норм поведения // Социология преступности. С. 282.

Конфликт между нормами различных культур может возникнуть: 1) когда эти нормы сталкиваются на границе смежных культурных зон; 2) когда право одной культурной группы распространяется на территорию другой группы; 3) когда члены одной культурной группы переходят в другую группу.

Отечественным примером такой ситуации может служить уголовный запрет ряда «пережитков местных обычаев» (уклонения от примирения в случаях кровной мести, уплаты и принятия выкупа за невесту, двоеженство или многоженство и др. – ст. 231-235 УК РСФСР 1960 г.) в советской России. Практика свидетельствовала о том, что «пережиток» (например, калым – выкуп за невесту) сохранялся вопреки уголовному закону.

В современном мире, при массовых миграционных потоках проблема конфликта культур приобретает все более острый характер. Надо ли говорить при этом, что девиантные акты, возникающие из конфликта норм и культур, – лишь частный случай девиантности?

И снова «напряжение». Р. Мертон считается продолжателем дюркгеймовской теории аномии и родоначальником теории напряжения. Напомним, что последняя исходит из того, что отклонения в поведении возникают в результате невозможности индивидов легальным путем достичь провозглашаемых обществом целей, символов успеха. Как уже отмечалось, это – общая позиция и для теории субкультур (А. Коэн, Р. Клауорд, Л. Оулин). «Все дело, разумеется, в том, – пишет А. Коэн, – что возможности по самому своему существу ограничены и распределяются неравномерно, тогда как стимулы к усилению стремлений по сравнению с этим действуют более или менее равномерно, огульно»*.

* Коэн А. Отклоняющееся поведение и контроль над ним // Американская социология: Перспективы, проблемы, методы. М., 1972. С. 292.

Позднее ряд авторов попытались дополнить классическую теорию напряжения. Они (R. Agnew, D. Elliot, D. Greenberg, H. Voss) исходили из того, что хотя напряжение как результат недостижимого успеха действительно является важным девиантогенным фактором, однако сам успех далеко не всегда связан с целями и ценностями американского среднего класса*. Так, отмечали они, для подростков важнее сиюминутные ценности (популярность среди сверстников, достижения в спорте, хорошие оценки, наличие сексуального партнера и т. п.). Некоторые участники дискуссии, считали, что главная потребность подростков – быть независимыми от взрослых. Некоторые критики теории напряжения обратили внимание на то, что к препятствиям в достижении целей относятся не только принадлежность к определенной социальной страте, но и личностные особенности (интеллектуальные, волевые, эмоциональные).

* Подробнее см.: Agnew R. Sources of Criminality: Strain and Subcultural Theories. In: Sheley J. Criminology: A Contemporary Handbook. Wadsworth, 2000. P. 349-371; Void G., Bernard Т., Snipes J. Theoretical Criminology. Fourth Edition. Oxford University Press, Inc., 1998. P. 158-178.

В результате Р. Агнью (Agnew) выдвинул общую теорию напряжения {General Strain Theory)*, согласно которой имеется несколько типов напряжения, вызываемого негативными отношениями с другими людьми, когда с людьми обращаются не так, как им хочется. С точки зрения Р. Агнью, три основных типа напряжения (негативных отношений с другими) возникают, когда другие: 1) мешают или угрожают помешать индивиду достичь позитивно оцениваемых целей; 2) устраняют или угрожают устранить позитивно оцениваемые стимулы индивида (например – утрата близкого человека); 3) предоставляют или угрожают предоставить индивиду вредные или негативно оцениваемые стимулы (случаи виктимизации, стрессовые события). Р. Агнью полагает, что общая теория напряжения очень проста и в своей основе сводится к утверждению: если мы плохо обращаемся с людьми, они могут рассердиться и совершить преступление.

* Agnew R. Foundation for a General Strain Theory of Crime and Delinquency // Criminology, 1992. No 30. P. 47-87.

С нашей точки зрения, теория Р. Мертона более социологична, скорее объясняет девиантность, тогда как дополнения теории претендуют в большей степени на объяснение девиантного поведения, преступления. Различия в интерпретации «теории напряжения» на индивидуальном и социетальном уровнях отмечал еще F. Cullen (1983).

Теория стигматизации (этикетирования, клеймения, интеракции) – Labeling theory. Г. Беккер в книге «Аутсайдеры» (1963) произнес фразу, ставшую знаменитой: «Девиант тот, кому был прикреплен соответствующий ярлык (label); девиантное поведение – это поведение, которое люди так обозначили»*.

* Becker H. The Outsiders. The Free Press of Glencoe, 1963. P. 9.

Но начнем издалека. Социальный психолог Г. Мид предложил концепцию символического интеракционизма (взаимодействия). Это понятие распространяется на уникальный, присущий только человеку вид взаимодействия: способность людей «квалифицировать» («трактовать») действия, поступки, поведение других. Применить идеи интеракционизма к криминологии попытался Ф. Танненбаум. Подросток становится плохим, потому что так его называют. Процесс криминализации – процесс наклеивания ярлыков. Этот замкнутый круг есть «драматизация зла»*. Разорвать порочный круг можно лишь минимизировав навешивание ярлыков. В российском варианте это означает – «не обзывать!». Во избежание «драматизации зла» в западных обществах не принято называть других людей «алкоголиками», «наркоманами», «бандитами», «хулиганами», «проститутками», «двоечниками», «отстающими» и т. п. (там говорят: «У Джона проблема с алкоголем», «У Джека проблема с наркотиками», «У Смита проблема с законом», «У Тома проблема с математикой»...).

* Tannenbaum F. Crime and the Community. NY: Columbia University Press, 1938.

Возвратимся к Г. Беккеру. Он разработал модель девиантной карьеры. Человек, особенно молодой, может совершить какой-то неблаговидный поступок. Если ему это «понравится», совершение аморальных или преступных действий может стать системой. А далее наступает самый существенный этап: арест, административное или судебное разбирательство, наказание, иначе говоря – официальное клеймение индивида как правонарушителя, преступника, девианта. С этого момента человек начинает отождествлять себя с присвоенным ярлыком. Он теряет статус учащегося или место работы, его начинают сторониться, не принимать в «порядочном обществе», изолировать от общества. Теперь рецидивы девиантного поведения становятся ответом на реакцию общества, на давление социального контроля. И если отверженный не найдет в себе сил выстоять и вернуться к правопослуш-ному поведению, то последним шагом в девиантной карьере будет вступление заклейменного (стигматизированного) в сообщество себе подобных, в преступную организацию.

Е. Лемерт, развивая взгляды коллег по теории стигматизации, ввел понятия вторичной девиантности*. «Первичная» – это девиантные действия до акта официального клеймения, стигматизации. Вторичная девиантность развивается после клеймения и как реакция на него. В полном соответствии с идеями Г. Беккера, девиант становится таковым лишь тогда, когда его таким признало общество. Е. Лемерт не претендует на объяснение девиантности, он пытается ответить на вопрос, как люди втягиваются в девиантную (преступную) карьеру, какие обстоятельства («стигматизация»!) способствуют рецидиву. Он выделяет ряд стадий девиантизации поведения: 1) первичная девиация; 2) санкция за нее; 3) следующая первичная девиация; 4) более серьезная санкция и отчуждение; 5) очередная первичная девиация с чувством обиды на тех, кто наказывает; 6) формальная акция со стороны общества (его институтов), которое потеряло терпение – официальная стигматизация девианта; 7) усиление девиантного поведения как реакция на стигматизацию и наказание; 8) окончательное принятие статуса девианта и соответствующее поведение. Перефразируя В. Маяковского, «если тебе девиант имя, имя крепи делами своими»... Для тех же читателей, которые удивятся долготерпению общества (лишь на шестом этапе – формальная стигматизация!), напомним, что девиантное поведение – не только преступное, это может быть серия прогулов в школу или побегов из дома, неоднократное злоупотребление алкоголем или потребление наркотиков и т. п.

* Lemert E. Social Pathology: A Systematic Approach to the Theory of Sociopathic Behavior. NY: McGraw-Hill, 1951.

Еще одним приверженцем рассматриваемой теории является Э. Шур, который ввел понятие «преступления без жертв» (потребление алкоголя, наркотиков, занятие проституцией, производство абортов и т. п.)*. Одним из способов сокращения «драматизации зла», стигматизации и «вторичной девиантности» служит отказ от криминализации и декриминализация таких «преступлений», у которых нет непосредственных жертв (за исключением самих девиантов – наркоманов, алкоголиков, проституток). Он же является автором одной из книг о теории стигматизации**.

* Schur E. Crimes Without Victims. Englewood Cliffs, 1965. См. также: Шур Э. Наше преступное общество М., 1977. С. 267-309.

** Schur E. Labeling Deviant Behavior: Its sociological Implications. Harper and Row, Publishers, 1971.

Сторонником рассматриваемой теории является и известный современный немецкий социолог и криминолог Ф. Зак. Он считает, что подавляющее большинство взрослого населения современного общества хоть раз в жизни совершает преступление (с точки зрения действующего уголовного закона). Но лишь официальное признание того, что человек совершил преступление, делает его преступником*. Будучи раз стигматизирован как преступник, человек продолжает вести себя соответствующим образом.

* Sack F. Neue Perspectiven in der Kriminologie. In: Sack F., Konig R. (Hrsg.) Kriminal-soziologie. Wisbaden, 1968.

В целом теория стигматизации вскрывает существенный пласт взаимоотношений преступника и общества. Страдая, как всякая теория, известной односторонностью, она заставляет задуматься над тем, всегда ли официальная санкция за первое или незначительное правонарушение есть благо. А отсюда ряд практических выводов, имеющих значение и по сей день*:

– необходимо отказаться от криминализации незначительных по своей опасности деяний, а также «преступлений без жертв»;

– для сокращения делинквентности и преступности подростков следует отделить их от традиционной системы уголовной юстиции, предельно сократив в отношении делинквентов формальные санкции, заменяя их неформальными или мягким формальным подходом;

– возможно большее число правонарушителей должно оставаться в своей общине, как можно меньшее их число должно осуждаться к лишению свободы, которое максимально заменяется альтернативными мерами воздействия.

* См.: Шнайдер Г. Й. Криминология. С. 343-344.

Мы еще не раз будем возвращаться к этим проблемам, особенно в ч. IV книги.

Теории социального контроля и нейтрализации. Сторонники теорий социального контроля (подробнее о нем см. в гл. 16) сосредоточивают внимание на реакции общества на девиантность и ответной реакции девиантов на давление социального контроля.

А. Рейсе (1951), Ф. Най (1958), М. Гоулд (1963) исходили из роли социального контроля в противостоянии девиантному поведению. Они считали, что законопослушному, конформному поведению следует обучать. При успешной семейной социализации человек не будет совершать противоправные деяния. Внутренний контроль (самоконтроль) хорошо социализированного индивида намного эффективнее внешнего, формального контроля.

Г. Сайке и Д. Матза (1957)* обратились к реакции правонарушителя на предъявляемые требования. По их мнению, во избежание санкций девианты прибегают к различного рода самооправданию, «нейтрализации», причем средства самооправдания черпают из норм самого общества. Г. Сайке и Д. Матза выделяют пять типов нейтрализации:

1) отрицание ответственности (правонарушитель сам жертва обстоятельств);

2) отрицание вреда (никто не пострадал – автомобильная кража лишь «позаимствование», а драка членов шайки – их личное дело);

3) отрицание наличия жертвы (потерпевший «сам виноват», «он такой»);

4) осуждение осуждающих (грибоедовское «а судьи кто?»);

5) ссылка на высшие соображения (деяние во имя дружбы, чтобы не быть предателем).

* Sykes G., Matza D. Techniques of Neutralization: A Theory of Delinquency // American Sociological Review, 1957. No 22. P. 664-670.

Кроме того, Д. Матза считает, что молодой человек из низших слоев имеет возможность лавировать, «дрейфовать» (отсюда – концепция «дрейфа») между различными социальными нормами, осуждающими и допускающими те или иные формы поведения. Большинство делинквентов, став взрослыми, перестают «дрейфовать», переходя ко вполне конформному поведению*.

* Matza D. Delinquency and Drift. NY, 1964.

По мнению В. Реклесса и С. Шохэма (1963), нейтрализация нередко основана на эрозии социальных норм: «нормальность» потребления алкоголя, допустимость внебрачных половых связей, распространенность магазинных краж и т. п.

Т. Хирши в своей книге 1969 г. заметил: «Мы все животные и потому все, естественно, способны совершать преступления»*. (Вообще-то, животные не совершают преступлений. Здесь цитируемый автор явно исходит из обыденных представлений о «животности» и «зверствах»**.) Преступления совершаются в результате ослабления социальных связей. Противостоять этому могут тесные узы, связи социальных групп, таких, как семья. Т. Хирши называет наиболее важные элементы социальных связей: привязанность (симпатии), обязательства (ангажированность), вовлеченность, вера (убежденность). Свою концепцию социальных связей Т. Хирши основывает на материале проведенных им эмпирических исследований (опрос-самоотчет 5,5 тыс. учащихся городских школ Сан-Франциско). Основной результат опроса: чем теснее подросток связан с родителями, чем успешнее его учеба в школе, чем больше он вовлечен в конформные виды деятельности, тем меньше шансы стать девиантом. И наоборот.

* Hirschi T. Causes of Delinquency. Berceley: University of California Press, 1969. P. 31.

** Мною подробно опровергаются «обвинения» животных в «зверствах» в кн.: Гилинский Я. Криминология. С. 173-174; Он же. Человек человеку волк? // Рубеж. Альманах социальных исследований. 1995. № 6-7. С. 100-118.

Теории конфликта. Под этим названием объединяется значительный круг концепций, берущих начало от социологических теорий конфликта, связанных с именами К. Маркса, Г. Зиммеля, Р. Дарендорфа, Л. Козера*. Их общая суть – вскрытие конфликтной природы социального бытия в отличие от структурно-функционального подхода (Э. Дюркгейм, Т. Парсонс, Р. Мертон и др.), тяготеющего к порядку, равновесию, устойчивости.

* Подробнее см.: Тернер Дж. Структура социологической теории. М., 1985. С. 125-218.

Для марксизма конфликт – неизбежное порождение социальной системы. Конфликты проявляются в полярной противоположности интересов (буржуазия – рабочий класс, капитал – наемный труд). Конфликты служат главным источником социальных изменений.

По Г. Зиммелю, конфликт также неизбежен в социальных системах. Хотя глубинная природа конфликта лежит в биологической природе людей, в инстинкте враждебности. При этом конфликт служит сохранению социального целого (общества). Среди многочисленных закономерностей конфликтных отношений Г. Зиммель отмечает следующее: чем острее конфликт и меньше конфликтная группа, тем меньше в группах терпимость к отклонениям*.

* Simmel J. Conflict and the Web of Group Affiliation. Glencoe (III.): Free Press, 1956. P. 93-97.

По определению Л. Козера, конфликт – это такое поведение, которое влечет за собой борьбу между противными сторонами из-за дефицитных ресурсов и включает в себя попытки нейтрализовать, причинить вред или устранить противника*. Поэтому, в частности, чем больше неимущие (мы бы сказали – «исключенные») сомневаются в законности существующего распределения ресурсов, тем вероятнее разжигание конфликта. И чем более жесткой является социальная структура, тем острее будет конфликт. С другой стороны, чем менее жесткой является система, тем скорее конфликт будет порождать социальное творчество.

* Coser L. The Functions of Social Conflict. L: Free Press of Glencoe, 1956. P. 8.

Л. Козер подчеркивал позитивные функции конфликта, его интеграционные и адаптационные возможности. Так, например, насилие выполняет функции боли живого организма – быть сигналом неблагополучия и сконцентрировать усилия на его преодолении.

С точки зрения Р. Дарендорфа, функционализм (прежде всего, Т. Парсонса) порождает утопию упорядоченной социальной системы. Тогда как общество скорее характеризуется конфликтами, к изучению которых и следует перейти, разрушая иллюзии функционализма*. С некоторой издевкой характеризуя хорошо выстроенную Т. Парсонсом социальную систему, Р. Дарендорф пишет: «Правда, Социальная Система в состоянии произвести пресловутого возмутителя спокойствия из утопии – "девианта". Но даже для него требуется более подробная аргументация...»** В основе социальных конфликтов лежит дифференцированное распределение власти. Правящие структуры заинтересованы в сохранении своего положения. Управляемые – стремятся к перераспределению власти. «В этом смысле всякое общество почитает конформизм, сохраняющий его, то есть господствующие в нем группы, – при этом всякое общество порождает в самом себе сопротивление, ведущее к упразднению этого общества».

* Darendorf R Out of Utopia: Toward a Reorientation of Sociological Analyses // American Journal of Sociology. September 1958. P. 115-127. См. также: Дарендорф P. Тропы из утопии: Работы по теории и истории социологии. М., 2002.

** Дарендорф Р. Тропы из утопии. С. 343.

Поскольку нормы (как формальные – юридические, так и неформальные – моральные) конструируются вполне определенными структурами, постольку «истоки неравенства между людьми... заключаются в существовании во всех человеческих обществах норм поведения, снабженных санкциями». Тех, кто создает социальные нормы, они их, понятное дело, устраивают. Те же, против кого нормы направлены, оказываются «девиантами». «В этом грубом делении на "конформистов" и "девиантов" уже содержится момент социального неравенства»*. Позитивные санкции (награды) и негативные (наказания) призваны выполнять одну и ту же функцию – принуждение к конформному поведению.

* Там же. С. 506, 507.

Ученые, придерживающиеся теорий конфликта, также считают, что «конфликт есть естественное состояние человеческого общества»*.

* Williams III F., McShane M. Criminology Theory. Selected Classic Readings. Second Ed. Cincinnati: Anderson Publishing Co., 1998. P. 205

Одной из первых девиантологических теорий конфликта была концепция конфликта культур Т. Селлина, о чем говорилось выше.

Дж. Bond разработал теорию группового конфликта (1958). Каждый индивид и каждая социальная группа стараются сохранить или повысить свой статус. В результате возникают конфликты, нередко порождающие девиантное поведение. С точки зрения Дж. Волда, «преступность есть феномен, обязательно сопровождающий социальные и политические конфликты, ведущиеся с целью удержания или улучшения позиций групп в борьбе за власть в обществе»*.

* Шнайдер Г. Й. Криминология. С. 296.

Более общая теория конфликта разработана О. Тэрком* и Р. Куинни**. В обществе постоянно идет борьба за власть. В этой борьбе властные структуры используют криминализацию (провозглашение тех или иных действий преступными) в целях давления и подавления. «Криминализация – это скорее методика ослабления позиций противника, чем основанная на справедливости будничная работа по поддержанию контроля за преступностью»***. В руках властной структуры орудием борьбы выступает не только процесс криминализации нежелательных, с ее точки зрения, деяний, но и реализация уголовного запрета. И этот процесс носит избирательный характер: уголовный закон применяется против неугодных лиц и «молчит», когда дело касается «своих» (хорошо известная «селективность» полиции и уголовной юстиции).

* Turk A. Criminality and Legal Order. Chicago: Rand McNally, 1969.

** Quinney R. The Social Reality of Crime. Boston: Little, Brown & Co, 1970.

*** Шнайдер Г. Й. Там же. С. 298.

Теория конфликта, по Р. Куинни, базируется на представлении о человеке и обществе как процессе, конфликте, власти и социальном действии. Конфликт между людьми, социальными структурами или элементами культуры является нормальным состоянием общественной жизни. Опыт учит, что мы не можем достичь согласия по всем или большинству ценностей и норм. Конфликт выполняет вполне определенные социальные функции, он делает больше для возрастания, чем для уменьшения адаптации и упорядочения социальных связей и групп. Власть есть базовая характеристика социальной организации. Конфликт и власть тесно переплетены в общественных представлениях. Преступление, с точки зрения Р. Куинни, это определение человеческого поведения, создаваемое уполномоченными агентами политической организации общества. «Преступление есть творение» (crime is created), подчеркивает он*. Социальная же реальность преступления есть сконструированное путем формулирования и применения уголовное определение (состав преступления. – Я. Г.), развитие поведенческих образцов (pattern), соответствующих этим определениям, и конструкция уголовных концепций.

* Quinney R. The Social Reality of Crime. In: Williams III F., McShane M. Ibid. P. 217.

«Ни мечты о земном рае, ни призраки земного ада не отражают адекватно социальных реалий. Напротив, реальная социальная жизнь является постоянным напряжением между утопизмом и реализмом»*, – пишет О. Тэрк. Он трезво оценивает роль власти, конфликта, политической преступности. (Возможно, именно он является родоначальником криминологии политической преступности, которая в России начинает формироваться в последнее время). Ключ к пониманию процесса политической организации на социетальном уровне лежит в анализе взаимосвязей между политической преступностью и политической полицией. «Политическая преступность становится понятной как социально определяемая реальность, продуцируемая конфликтом между людьми, которые претендуют на власть, и людьми, которые сопротивляются или могут сопротивляться этим субъектам»**. Этими словами заканчивается цитируемая работа О. Тэрка. Заканчивается и наш краткий анализ основных направлений «модернистской», теперь уже почти «классической», девиантологии и криминологии.

* Turk A. Political Criminality. In: Williams III F., McShane M. Ibid. P.261.

** Ibid P 262

<< | >>
Источник: Я. И. Гипинский. Девиантология: социология преступности, наркотизма, проституции, самоубийств и других «отклонений».. 2004

Еще по теме § 3. Позитивизм в философии, науке, социологии:

  1. § 3. Позитивизм в философии, науке, социологии
  2. § 2. Социология творчества как социология позитивных девиаций
  3. § 2. Социология творчества как социология позитивных девиаций
  4. § 3. Направления современных исследований в отечественной науке муниципального права
  5. Глава 5. История социологии девиантности в России
  6. Глава 5. История социологии девиантности в России
  7. Глава 3. ФИЛОСОФИЯ СОБСТВЕННОСТИ
  8. Я. И. Гипинский. Девиантология: социология преступности, наркотизма, проституции, самоубийств и других «отклонений»., 2004
  9. Я.И. Гилинский. Девиантология: социология преступности, наркотизма, проституции, самоубийств и других «отклонений»., 2004
  10. Глава 1. Социология девиантности и социального контроля (девиантология): предмет, основные понятия, место в системе наук
  11. Глава 1. Социология девиантности и социального контроля (девиантология): предмет, основные понятия, место в системе наук
  12. § 2. Становление отечественной социологии девиантности и социального контроля (девиантологии) как специальной социологической теории
  13. § 2. Становление отечественной социологии девиантности и социального контроля (девиантологии) как специальной социологической теории
  14. Список литературы
  15. Список литературы