<<
>>

§4. Иные источники норм уголовного права и их классификация

На первый взгляд название данного параграфа противоречит принципиальному положению УК РФ о том, что преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только Уголовным кодексом (ч.
1 ст. 3). Однако данное название не противоречит и не посягает на принцип самостоятельности уголовно-правового запрета, ибо авторы настоящей работы не придерживаются традиционного для отечественной науки подхода к источникам права (в т.ч. и уголовного) как к однопорядковым явлениям. Помимо основного источника российского уголовного права, представленного Уголовным кодексом, уместно выделять и иные источники уголовно-правовых норм, которые в отличие от УК РФ, имеют дополнительный характер; при регламентировании общественных отношений они как бы присоединяются к предписаниям Уголовного кодекса, образуя в сочетании с ними единый регулятор. В теории права упомянутые правовые нормы признаются производными, особенностью которых является то, что они не могут самостоятельно регулировать уголовно-правовые отношения, поскольку, развивая или обслуживая положения уголовного законодательства, затрагивают лишь отдельные вопросы его применения.
После осуществления обзора существующих научных взглядов отечественных исследователей по вопросу о том, какие же именно правовые акты выступают иными (помимо УК) источниками норм (или предписаний) уголовного права, представляется целесообразным их классифицировать на акты законодательных органов власти (законы, определяющие порядок и процедуру введения в действие уголовных законов, а равно прекращение их действия; акты об амнистии; законы и подзаконные акты (причем последние могут быть приняты и органами исполнительной власти) иной отраслевой принадлежности; некоторые законодательные акты СССР; кодифицированные законы криминально-правового комплекса; комплексные законы), акты судебных органов (нормативные – постановления Пленума Верховного Суда РФ по вопросам судебной практики по уголовным делам; казуальные – опубликованные решения Верховного Суда РФ по конкретным уголовным делам; судебные решения, имеющие нормативно-прецедентный характер, – решения Конституционного Суда РФ, признающие уголовно-правовую норму не соответствующей Конституции России либо временно изменяющие предписания уголовного закона до момента наступления определенного условия), международно-правовые источники (международные договоры, общепризнанные принципы и нормы международного права).
Последние в связи с особой актуальностью и наличием острой научной дискуссии по освещаемой проблеме рассматриваются отдельно в параграфе 5 данной главы.
В свете вышеизложенного целесообразно в первую очередь рассмотреть упомянутые акты законодательных органов власти на предмет их признания дополнительными источниками уголовно-правовых норм.
Вызывает интерес вопрос о возможности отнесения Федерального закона «О введении в действие Уголовного кодекса Российской Федерации» от 13 июня 1996 года к уголовному законодательству. В науке уголовного права существует точка зрения, согласно которой законы, определяющие порядок и процедуру введения в действие уголовных законов, а равно прекращение их действия, следует относить к уголовным, так как они касаются непосредственного урегулирования нормами уголовного права уголовно-правовых отношений, хотя при этом подчеркивается, что они составляют особую группу уголовных законов и содержат уголовно-правовые нормы оперативного или распорядительного характера . В теории права оперативные нормы считаются разновидностью специализированных норм, не являющихся самостоятельной нормативной основой для возникновения правоотношений; при регламентировании общественных отношений они как бы присоединяются к регулятивным и охранительным предписаниям, образуя в сочетании с ними единый регулятор. Оперативные нормы призваны регулировать общественные отношения не непосредственно, а через иные нормы, т.е. путем регламентации порядка вступления в силу нормативных актов, их отмены, области их действия и др. В свете сказанного, можно сделать вывод о том, что данные законы не являются источником отечественного уголовного права; их можно отнести к уголовным лишь условно, к предмету уголовного права они имеют только опосредованное отношение.
Представляется, что специфическим источником отечественного уголовного права являются акты об амнистии, издание которых в соответствии с п. «е» ч. 1 ст. 103 Конституции РФ относится к компетенции Государственной Думы Федерального Собрания РФ.
Законодательно форма правового акта об амнистии не определена. Как правило, решению об амнистии придается форма постановления Государственной Думы РФ .
В литературе до сих пор не решен однозначно вопрос о том, к какой отрасли права следует относить правовые акты об амнистии. Ряд исследователей их относят к сфере государственного права , другие считают их относящимися к области уголовного права , третьи полагают, что не следует относить амнистию к какой-то одной отрасли права, поскольку она носит комплексный характер . Сторонники первой точки зрения приводят следующие доводы: решение вопросов о характере и содержании акта об амнистии находится в исключительной компетенции Государственной Думы РФ; содержание ст. 84 УК «Амнистия» является обобщенным содержанием общих положений, встречающихся в актах об амнистии; для акта амнистии не обязательно ни одно предписание Общей части УК РФ. Однако отраслевая принадлежность правового акта зависит не от компетенции органа, его издавшего, а от содержания этого акта. Акты об амнистии, временно изменяя общий порядок реализации уголовной ответственности, непосредственно касаются предмета уголовно-правового регулирования. Ст. 84 УК РФ является юридической основой для принятия конкретных актов об амнистии; в ней указывается нормативный характер этих актов и определяются все возможные варианты их уголовно-правовых последствий. Кроме того, при издании акта амнистии обязательно учитываются следующие положения УК РФ: о преступлении (ст. 14), о категориях преступлений (ст. 15), о рецидиве преступлений (ст. 18), о наказании (ст. 43) и др. Так, замена в порядке амнистии наказания на более мягкий его вид предполагает обязательный сравнительный учет объема кары отдельных видов наказания (ст. 44 УК). Все сказанное выше позволяет сделать вывод о том, что амнистия является уголовно-правовым институтом, а акты о ней дополняют отечественное уголовное законодательство: заменяют его собой на непродолжительный срок в той его части, где речь идет об обычном порядке освобождения от уголовной ответственности и наказания, смягчения наказания и снятия судимости.
После истечения определенного срока акты об амнистии утрачивают правовую силу, и УК РФ в полном объеме возобновляет свое действие. Указанная специфика объясняет отдельное (вне УК РФ) существование данных актов.
В литературе до сих пор продолжаются дискуссии по вопросу о правовой природе актов об амнистии. Вопреки утвердившемуся в уголовно-правовой науке мнению о нормативном характере данных актов, отдельные авторы указывают на их ненормативность, приводя следующие аргументы: акты амнистии не отменяют и не изменяют норм права и даже их не корректируют; правила действия уголовного закона во времени их не касаются; такие акты не включаются в своды законов . Однако такое мнение представляется неприемлемым, несмотря на особенности актов об амнистии, они содержат обязательные для исполнения соответствующими субъектами правила поведения, установленные уполномоченным органом государственной власти, рассчитанные на их применение к индивидуально не определенному кругу лиц. Как уже указывалось, акты об амнистии, не отменяя и не изменяя уголовное законодательство в целом, заменяют его собой на непродолжительный срок в определенной части. Действие акта об амнистии распространяется на деяния, совершенные до его издания, и ограничено определенными временными границами, что, как правило, не характерно для уголовного законодательства. Однако правила действия акта об амнистии непосредственно связаны с сущностью самой амнистии, в основе которой лежит идея «прощения» уже совершенных преступлений.
Ряд авторов предлагают придать актам об амнистии статус федерального закона, ссылаясь на уже имеющийся соответствующий опыт и на нарушение сегодняшней правотворческой практикой принципа верховенства закона (подзаконный акт об амнистии отменяет в определенной части действие кодифицированного уголовного закона в отношении индивидуально неопределенного круга лиц) . Учитывая особую значимость возникающих в связи с амнистией уголовно-правовых отношений, данное предложение представляется весьма целесообразным.
Некоторые исследователи считают нормативно-правовые акты иных отраслей права источниками уголовно-правовых норм с бланкетными диспозициями; по их мнению, в подобных случаях признак противоправности деяния устанавливается не только уголовным законом, но и иным нормативным актом, который выступает в качестве источника уголовного права .
Кроме «классической» (открытой) бланкетности, когда законодатель при формулировании уголовно-правовой нормы прямо называет нарушение нормативного акта другой отрасли права условием уголовной наказуемости деяния, существует и неявная бланкетность, когда в тексте уголовного закона нет прямой отсылки к нормативным актам другой отрасли права, но она (эта отсылка) подразумевается. Это те случаи, когда уголовно-правовой запрет граничит с запретом норм другой отрасли права и определить нижний "порог" уголовно-правового запрета невозможно без определения верхнего "порога" запрета другой отрасли права .
Существование норм с бланкетными диспозициями неизбежно по причине системного характера права, все отрасли и нормы которого взаимосвязаны. Кроме того, общепризнано, что в условиях бурного научно-технического прогресса количество бланкетных диспозиций неуклонно возрастает. В ряде отраслей хозяйства только детализированные правовые акты, вроде правил по технике безопасности, могут предусмотреть разнообразные виды общественно опасных действий. Следует учитывать, что условия работы различных механизмов существенно изменяются, а это ведет и к изменению правил поведения людей, их обслуживающих. Уголовный закон не в состоянии предвидеть и предусмотреть эти изменения. Он может в лучшем случае дать лишь общую формулу, охватывающую все возможные нарушения в совокупности. Поэтому существование норм, содержащих переменные признаки состава, неизбежно . Однако необходимо отметить, что, по мнению ряда исследователей, существование бланкетных норм в УК незаконно. Так, Л.Д. Гаухман пишет: «... в УК РФ отсутствует норма, регламентирующая допустимость бланкетных норм и соответственно обусловленность уголовной ответственности нарушением других — не уголовных законов и (или) иных нормативных актов. Об этом наглядно свидетельствуют наличие и сопоставление норм, содержащихся в ч. 2 ст. 1 и ст. 8 УК РФ. В ч. 2 ст. 1 УК РФ закреплена норма, согласно которой "настоящий Кодекс основывается на Конституции Российской Федерации и общепризнанных принципах и нормах международного права".
В ст. 8 УК РФ установлено, что "основанием уголовной ответственности является совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления, предусмотренного настоящим Кодексом". Эта норма ограничивает возможность уголовной ответственности совершением деяний, признаки составов которых предусмотрены исключительно в УК, но не в других — не уголовных — законах и (или) иных нормативных правовых актах. Из приведенных положений следует, что наличие бланкетных норм в УК РФ и их применение незаконно. Для признания таких норм законными необходимо включить в УК РФ соответствующую норму по типу содержащейся в цитированной ч. 1 ст. 2 этого УК» . Представляется, что это утверждение не вполне корректно. УК РФ действительно ограничивает основание уголовной ответственности совершением деяний, признаки составов которых предусмотрены непосредственно в этом УК. И норма с бланкетной диспозицией содержит все без исключения признаки состава того или иного преступления. Другое дело, что содержание, описание этих признаков не определено непосредственно в УК, оно конкретизируется в иных отраслях законодательства. В связи с этим А.В. Наумов справедливо отмечает: «Все эти неуголовно-правовые предписания включаются законодателем в диспозицию статей уголовного закона, и состав соответствующего преступления конструируется в таких случаях путем помещения указанных предписаний в оболочку уголовного закона, в связи с чем они превращаются в «клеточку» уголовно-правовой материи. И изменение этих предписаний может влечь за собой изменение содержания уголовно-правовой нормы. При этом «буква» уголовного закона не меняется, а содержание его корректируется в зависимости от содержания новых предписаний» . Подтверждение данной мысли можно обнаружить в одном из определений Конституционного Суда РФ, вынесенного по запросу о проверке конституционности ч. 1 ст. 3 УК РФ, согласно которой преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только Уголовным кодексом; однако в ст. 7.27 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях предусмотрен нижний предел стоимости похищенного имущества при уголовно-наказуемом хищении. В соответствии с данным определением, декриминализация тех или иных деяний может осуществляться не только путем внесения соответствующих изменений в уголовное законодательство, но и путем отмены нормативных предписаний иной отраслевой принадлежности, к которым отсылали бланкетные нормы уголовного закона, либо ограничения объема уголовно-правового регулирования в результате законодательного признания какого-либо деяния не представляющим общественной опасности, свойственной именно преступлениям, и влекущим на данном основании административную или иную более мягкую ответственность . Отметим, что ранее Конституционный Суд РФ придерживался иной точки зрения, согласно которой «изменение закона иной отраслевой принадлежности не влечет изменения нормы уголовного закона, иное могло бы привести – вопреки воле законодателя – к декриминализации общественно опасных деяний и к нарушению принципа справедливости, предполагающего обеспечение соответствия наказания и иных уголовно-правовых мер характеру и степени общественной опасности совершенного преступления» . В свете вышеизложенного нынешняя позиция Конституционного Суда РФ по данному вопросу представляется более обоснованной.
Итак, наличие бланкетных диспозиций в тексте УК не противоречит его принципиальным положениям, однако существующая правотворческая практика в данной сфере поставила ряд проблем перед правоприменительными органами. Так, при реализации уголовно-правовых норм об охране природы правоприменителю необходимо обращение к 50 федеральным законам экологического характера и 800 подзаконным нормативно-правовым актам и законам субъектов Федерации . Подобные акты, изданные в различных субъектах РФ, могут существенно отличаться друг от друга, что чревато нарушением принципа равенства граждан перед законом в зависимости от места жительства. Кроме того, уголовно-правовые нормы зачастую содержат отсылки к подзаконным нормативным актам. В связи с этим Л.Д. Гаухман справедливо замечает: «Такое положение создает исполнительной власти возможность непосредственно влиять на изменение – расширение или ограничение – сферы уголовной ответственности, тогда как это является исключительной прерогативой законодательной власти, и тем самым вносить в процесс формирования правового государства элементы полицейского государства. Природа же правового государства диктует необходимость, чтобы сфера уголовной ответственности определялась, регулировалась, изменялась только законодателем и ни при каких условиях органами исполнительной власти» .
Таким образом, выходом из сложившейся ситуации представляется высказанное рядом авторов предложение о необходимости ограничиваться в таких случаях ссылкой исключительно на федеральные или федеральные конституционные законы, причем их текст или выдержки из них должны стать обязательным приложением к УК РФ . Указанное нововведение существенно облегчит работу правоприменительных органов, но самое главное – уровень федерального законотворчества позволит минимизировать возможность нарушения прав человека при конструировании уголовно-правовых норм.
С учетом мнения теоретиков уголовного права и судей Конституционного Суда РФ по вопросу о правовой сущности норм с бланкетной диспозицией, представляется возможным сделать вывод о том, что нормативно-правовые акты иной отраслевой принадлежности не являются источником отечественного уголовного права, однако содержат конкретизированное описание отдельных признаков состава того или иного преступления, предусмотренного бланкетной диспозицией уголовно-правовой нормы.
Ряд авторов считают, что принятие УК РФ 1996 года еще не подводит окончательную черту под советским периодом развития российского уголовного законодательства и некоторые законодательные акты СССР, содержащие отдельные уголовно-правовые предписания, до сих пор являются источником отечественного уголовного права . По этому поводу А.В. Наумов справедливо замечает: «... новое государство не может сразу же одномоментно обеспечить правовое регулирование во всех сферах своей жизнедеятельности без использования правовых норм старого государства. Возникает известная проблема правопреемства, связанная с немалыми трудностями как правоприменительного, так и правотворческого плана. Не составляет в этом смысле исключения и ситуация с уголовным законодательством бывшего Союза ССР» .
Представляется, что до сих пор сохраняют юридическую силу те нормативные (в том числе уголовно-правовые) акты бывшего СССР, которые: во-первых, были изданы в установленном законом порядке; во-вторых, не прекратили свое действие в результате их отмены или замены другими актами и, в-третьих, не противоречат новому законодательству РФ. Последнее условие действенности нормативных правовых актов Союза ССР имеет особое юридическое подтверждение.
Согласно п. 2 постановления Верховного Совета РСФСР от 12 декабря 1991 г. «О ратификации Соглашения о создании Содружества Независимых Государств», «...на территории РСФСР до принятия соответствующих законодательных актов РСФСР нормы бывшего Союза ССР применяются в части, не противоречащей Конституции РСФСР, законодательству РСФСР и настоящему Соглашению» .
В более общем виде это положение зафиксировано в п. 2 раздела второго Конституции РФ 1993 г.: «Законы и другие правовые акты, действовавшие на территории Российской Федерации до вступления в силу настоящей Конституции, применяются в части, не противоречащей Конституции Российской Федерации».
Наконец, в ст. 2 Федерального закона от 13 июня 1996 г. «О введении в действие Уголовного кодекса Российской Федерации» на этот счет сказано следующее: «Другие законы и иные нормативные правовые акты, действующие на территории Российской Федерации, подлежат приведению в соответствие с Уголовным кодексом Российской Федерации. Впредь до приведения в соответствие с Уголовным кодексом Российской Федерации указанные законы и иные нормативные правовые акты применяются в части, не противоречащей Уголовному кодексу Российской Федерации» .
К числу нормативных актов СССР – источников современного уголовного права следует отнести прежде всего Указ Президиума Верховного Совета СССР от 4 марта 1965 г. «О наказании лиц, виновных в преступлениях против мира и человечности и военных преступлениях, независимо от времени совершения преступления» , утвержденный Законом Союза ССР от 2 октября 1965 г. , и сопутствующее ему постановление Президиума Верховного Совета СССР от 3 сентября 1965 г. «О применении Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 марта 1965 г. "О наказании лиц, виновных в преступлениях против мира и человечности и военных преступлениях, независимо от времени совершения преступления» . В соответствии с этими актами, действие института давности не распространяется на нацистских преступников, виновных в тягчайших злодеяниях против мира и человечества и военных преступлениях, и на советских граждан, которые в период Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. проводили активную карательную деятельность, принимали личное участие в убийствах и истязаниях советских людей. Как справедливо отмечает Л. Л. Кругликов, «внесенные в УК РФ положения (см. ст. 78, 83), в силу которых к лицам, совершившим преступления против мира и безопасности человечества (ст. 353, 356-358 УК), сроки давности не применяются, не в полной мере охватывают указанные выше категории преступников и совершенных ими преступлений, поэтому упомянутые нормативные акты продолжают оставаться источником российского уголовного права» .
Представляется, что не утратил своего юридического значения и Указ Президиума Верховного Совета СССР от 10 августа 1979 г. «О порядке выполнения обязательств, вытекающих для СССР из Конвенции о передаче лиц, осужденных к лишению свободы, для наказания в государстве, гражданами которого они являются» , утвержденный Законом СССР от 30 ноября 1979 г. В нем сформулированы коллизионные правила определения срока лишения свободы и замены последнего на другой вид наказания в отношении гражданина СССР, осужденного за совершенное преступление иностранным судом и переданного для отбывания лишения свободы в СССР. Указанные нормативные предписания направлены на реализацию действующей для РФ (как правопреемника бывшего СССР) соответствующей международной Конвенции от 19 мая 1978 г. и почти дословно воспроизводят ее положения. Тем не менее они не нашли отражения в УК РФ 1996 г.
Кроме того, не утратило своего действия постановление Президиума Верховного Совета СССР от 6 мая 1964 г. (в редакции от 1 февраля 1984 года) «О применении статей 44, 441 и 45 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик» . Его положения не только разъясняют уголовное законодательство в части применения условно-досрочного освобождения или замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания, но и дополняют его новыми предписаниями в части, не противоречащей предписаниям, закрепленным в ст. 79, 80 и 93 УК РФ 1996 г. (например, о применении условно-досрочного освобождения или замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания к лицу, отбывающему наказание за совершение двух или более преступлений). Следует согласиться с В. П. Малковым в том, что это постановление обладает статусом «самостоятельного нормативно-правового акта, имеющего непосредственное отношение к Общей части уголовного права» .
Подытоживая сказанное, можно сделать вывод о том, что рассмотренные нормативные предписания уголовно-правовых актов СССР фактически являются источником современного уголовного права России, однако для устранения существующей неопределенности по вопросу об их применимости и ее пределах представляется целесообразным закрепить вышеуказанные предписания в УК РФ 1996 года.
В литературе также обращено внимание на необходимость закрепления в УК РФ уголовно-правовых предписаний, содержащихся в других кодифицированных законах криминально-правового комплекса . Так, в соответствии со ст.ст. 74, 77, 101 Уголовно-исполнительного кодекса РФ некоторые категории осужденных отбывают наказание в виде лишения свободы в следственных изоляторах и лечебных исправительных учреждениях, однако в ст. 56 УК РФ «Лишение свободы на определенный срок» в качестве исправительного учреждения названо лишь лечебное исправительное учреждение, а о следственных изоляторах не упоминается, кроме того, в ст. 58 УК РФ «Назначение осужденным к лишению свободы вида исправительного учреждения» проигнорированы оба упомянутых учреждения. Представляется необходимым в ст. 56 и 58 УК РФ указать эти виды исправительных учреждений, причем в ст. 58 УК также указать и на категории осужденных, которым может быть назначено отбывание наказания в виде лишения свободы в названных выше учреждениях. В ч. 7 ст. 316 Уголовно-процессуального кодекса РФ устанавливается правило, согласно которому назначенное наказание не может превышать две трети максимального срока или размера наиболее строгого вида наказания, предусмотренного за совершенное преступление, если уголовное дело рассматривается судьей в особом порядке при согласии обвиняемого с предъявленным ему обвинением. Это правило необходимо закрепить в главе 10 УК РФ «Назначение наказания».
Отдельные уголовно-правовые предписания кодифицированных законов криминально-правового комплекса некоторые авторы называют источником отечественного уголовного права . Однако, представляется, что уголовное, уголовно-исполнительное и уголовно-процессуальное право, несмотря на тесную взаимосвязь между собой и взаимообусловленность их норм, являются самостоятельными отраслями права со свойственными им специфическими предметами и методами правового регулирования, поэтому размещение в тексте УИК РФ и УПК РФ уголовно-правовых предписаний можно объяснить лишь недостаточно четким разграничением со стороны законодателя предметов их правового регулирования. В целях преодоления подобных рассогласований между кодифицированными законами криминально-правового комплекса представляется необходимым внести соответствующие дополнения в УК РФ. Подытоживая сказанное, можно заключить, что признание кодифицированных законов криминально-правового комплекса источником отечественного уголовного права некорректно с точки зрения самостоятельности отраслей уголовного, уголовно-исполнительного и уголовно-процессуального права.
Рассмотрим точку зрения, согласно которой уголовно-правовые предписания автономного регулятивного значения закреплены в комплексных законах, содержащих предписания различной отраслевой принадлежности . В качестве примера подобной ситуации можно сослаться на ч. 5 ст. 35 Основ законодательства РФ об охране здоровья граждан от 22 июля 1993 г. В ней предусматривается, что «незаконное проведение искусственного оплодотворения и имплантации эмбриона влечет за собой уголовную ответственность, установленную законодательством Российской Федерации», причем в рассматриваемом комплексном законе отсутствует указание на необходимость закрепления в УК РФ соответствующих составов преступлений. Упомянутые деяния не охватываются признаками ни одного из составов преступлений, предусмотренных Уголовным кодексом РФ. Получается, что в комплексном федеральном законе сформулирован уголовно-правовой запрет, не известный действующему уголовному законодательству, иначе говоря, закреплено уголовно-правовое правило автономного регулятивного характера, не являющееся производной уголовно-правовой нормой. Подобная законодательная практика не согласуется с принципом исключительности УК РФ в сфере определения преступности деяния (ч. 1 ст. 3). Кроме того, из-за отсутствия соответствующего запрета в УК упомянутое предписание является «нежизненноспособным», т.е. не обладает способностью быть реализованным на практике. Поэтому следует согласиться с П.С. Ромашкиным, высказавшим на сей счет следующую мысль: «За любыми правовыми предписаниями стоит возможность применения в той или иной форме государственного принуждения для их соблюдения. Если же нарушение предписания не может влечь за собой никаких юридических последствий, то оно не является правовым» .
Рассматриваемая ситуация свидетельствует о несогласованности Уголовного кодекса РФ и комплексного федерального закона, которую целесообразно устранить путем включения в главу 16 УК РФ новой статьи, предусматривающей ответственность за нарушение установленного законом порядка искусственного оплодотворения и имплантации эмбриона. Вопрос о необходимости выявления и преодоления рассогласования положений УК и предписаний уголовно-правового характера, содержащихся в федеральных законах иной отраслевой принадлежности, заслуживает более детального исследования, поэтому более подробному анализу подобных ситуаций посвящена глава вторая настоящей работы.
Подытоживая изложенное, можно заключить, что комплексные федеральные законы не могут выступать дополнительным источником отечественного уголовного права, ибо содержащиеся в них предписания, относящиеся к сфере исключительно уголовно-правового регулирования, не являются правовыми в традиционном понимании этого значения.
Вслед за обзором актов законодательных органов власти, признаваемых в литературе дополнительными источниками уголовного права, перейдем к освещению вопроса об актах правотворчества органов судебной власти, среди которых важное место занимают постановления Пленума Верховного Суда РФ по вопросам судебной практики по уголовным делам. Во-первых, необходимо еще раз подчеркнуть, что встречающаяся в юридической литературе привязка вопроса о правовой природе упомянутых разъяснений к проблеме судебного прецедента представляется некорректной, поскольку при постановке вопроса о судебном прецеденте мы говорим о судебном решении лишь по конкретному делу, тогда как разъяснения по вопросам судебной практики носят общий характер и не могут рассматриваться в качестве судебного прецедента.
Исследование правовой сущности разъяснений Верховного Суда начнем с краткого очерка истории данной проблемы, условно в которой можно выделить три этапа. Первый (1922-1950-е гг.) характеризуется доминированием достаточно либеральных взглядов на праворазъяснительную деятельность Верховного Суда. Разъяснения содержали новые нормативные положения и рассматривались как легитимный источник права – самостоятельный подзаконный правовой акт; считалось, что разъяснение вопросов применения законодательства невозможно без его толкования, а последнее неизбежно содержит нормотворческие элементы . Однако в этот период существовали и иные позиции, связанные с отрицанием за судебными органами права заниматься нормотворчеством .
На втором этапе (1960-1980-е гг.) праворазъяснительная компетенция Верховного Суда СССР и РСФСР стала пониматься гораздо уже. Подверглась критике получившая широкое распространение на предыдущем этапе практика изменения и дополнения закона путем дачи разъяснений. В общей теории права произошло разграничение правотворчества, толкования, правоприменения как специфических видов деятельности. Суды стали пониматься в качестве органа исключительно применения права, который жестко связан законодательством. Возобладала тенденция к сужению круга источников уголовного права, была провозглашена и легально закреплена отмена аналогии закона.
В свете таких изменений разъяснения Верховного Суда СССР и РСФСР стали пониматься как воплощение опыта судебного правоприменения в форме отдельного правового акта , как толкование уголовного закона, «которое в принципе должно быть принято и без такого разъяснения» . Какие-либо нормотворческие функции за судом не признавались. Однако теория оказалась оторванной от практики. На деле праворазъяснение мало изменилось. Не случайно существует мнение, что Верховный Суд вовсе не в далеком прошлом, а всегда создавал и продолжает создавать правовые нормы .
Стремление преодолеть противоречие между теоретическими и прикладными аспектами этой проблемы порождало своеобразные концепции, наделявшие судебное толкование некой «промежуточной» природой: такое толкование содержит определенные творческие элементы и не ограничивается простым раскрытием смысла норм, не является толкованием в чистом виде, но не является и нормотворчеством в полном смысле слова. Фактически рядом ученых провозглашалась идея о наличии определенных элементов нормотворчества в судебной деятельности, в том числе в праворазъяснительной деятельности Верховного Суда (теории конкретизирующего нормотворчества , правоположений практики ).
С начала 1990-х гг. и по настоящее время исследуемая проблема находится в третьей фазе своего развития. Как известно, в России проводятся политико-правовые реформы, направленные прежде всего на создание «правового государства». В связи с этим в юридической литературе переосмысливаются роль и функции отечественных судов и высказываются различные, порой диаметрально противоположные, мнения о значении судов вообще и в частности о юридической природе разъяснений Верховного Суда РФ в правовом регулировании общественных отношений.
Традиционно в отечественной правовой науке считалось, что в ходе толкования не должно создаваться новых норм права, т.е. при толковании нельзя «вносить изменения в смысл нормы», «дополнять и изменять закон» . Анализ постановлений Пленумов Верховных Судов СССР, РСФСР и РФ по вопросам применения уголовного законодательства позволяет сделать вывод, что основной массив праворазъяснительных положений по своей сути является конкретизирующими правилами, уточняющими общую норму закона. Отметим, что некоторые теоретики права признают нормотворческие элементы в интерпретационной конкретизации, указывая, что при этом появляются правила, которых ранее в законе не было, расширяется содержание или сужается объем нормы, формулируются положения, не вытекающие из закона и пр. Их оппоненты считают, что интерпретационная конкретизация не связана с созданием новых норм и заключается в формулировании более конкретных правил, раскрывающих содержание нормы права; такие правила вырабатываются в порядке толкования существующих норм (а не правотворчества), носят вторичный характер и воплощаются в правоприменительных актах . Однако нормотворческое развитие закона в ходе его толкования следует признать неизбежным, ибо невозможно сформировать безупречное законодательство и обеспечить оперативное решение каждого сложного вопроса правотворческим органом по запросу правоприменителя. Судья, столкнувшись с правовой проблемой, вынужден решать ее самостоятельно, иначе правоприменительный процесс окажется заблокированным. Это подтверждает и история: процедура обращения правоприменителя в каждом случае неясности закона в соответствующий правотворческий орган предусматривалась Сводом Законов Российской Империи и была отменена в ходе реформы 1864 г. как не оправдавшая себя . Представляется, что возможно как вторичное судебное нормотворчество (осуществляется в рамках закона, уточняя и развивая его положения), так и первичное (корректирует и исправляет действующую систему законодательных норм), причем последнее является объектом резкой критики в юридической литературе . Примером первичного судебного нормотворчества является п. 10 постановления № 1 Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК РФ)» от 27 января 1999 г., где сказано, что при признании убийства совершенным организованной группой, действия всех ее участников независимо от их роли в преступлении следует квалифицировать как соисполнительство без ссылки на ст. 33 УК РФ . Такое разъяснение Пленума не соответствует ч. 2 ст. 33 УК РФ, в ней исполнителем и соисполнителями преступления признаются лица, непосредственно совершившие преступление, т.е. деяние, описанное в Уголовном кодексе РФ. Убийство – это лишение жизни, причинение смерти. Иные действия, совершаемые при убийстве (разработка плана, скрытие следов преступления и т.п.), описаны в ч.ч. 3, 4, 5 ст. 33 УК, и ответственность за них определена в ч. 3 ст. 34 УК РФ. Именно поэтому в ч. 5 ст. 35 указано, что другие участники организованной группы несут уголовную ответственность за участие в ней в случаях, предусмотренных соответствующими статьями Особенной части УК (например, в ч. 2 ст. 209, ч. 2 ст. 210 УК РФ). В ст. 105 в состав убийства не входит участие в организованной группе; таким образом, приведенное разъяснение Пленума Верховного Суда РФ не вытекает из положений уголовного закона, посвященных соучастию в преступлении и ответственности за него. Пример ограничения «сферы охвата» уголовно-правовой нормы по сравнению с ее буквальным описанием в уголовном законе можно обнаружить в п. 4 постановления № 6 Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе» от 10 февраля 2000 г., где получение взятки за общее покровительство неосновательно сведено к общему покровительству только по службе, оставляя, таким образом вне сферы действия уголовного закона получение (и дачу) взятки за общее покровительство со стороны лица, у которого взяткодатель не находится в служебном подчинении . Общее покровительство как форма поведения должностного лица может иметь место не только в сфере контроля за работой подчиненных. Оно оказывается и иным лицам, не находящимся в служебной зависимости от виновного, в отношении которых он наделен распорядительными полномочиями (например, глава администрации района оказывает общее покровительство отдельным предпринимателям). В судебной практике встречаются дела, по которым общее покровительство обоснованно констатировалось вне сферы служебной подчиненности . Во всех вышеприведенных примерах наблюдается прямой отход от «буквы» уголовного закона, исправляющий действующую систему уголовно-правовых норм, т.е. налицо первичное судебное нормотворчество.
Пример вторичного судебного нормотворчества можно обнаружить в п. 8 постановления № 40 Пленума Верховного Суда РФ «О практике назначения судами уголовного наказания» от 11 июня 1999 г., где сказано, что назначению наказания ниже низшего предела, указанного в санкции статьи Особенной части УК РФ, не препятствует наличие в санкции этой же статьи альтернативных, более мягких видов наказаний . Ряд авторов указывают на противоречие данного правила части 1 ст. 60 УК, согласно которой более строгий вид наказания из числа предусмотренных за совершенное преступление назначается только в случае, если менее строгий вид наказания не сможет обеспечить достижение целей наказания . Однако возможны случаи, когда назначение более мягкого вида наказания признается судом слишком мягким, а назначение более строгого, даже в минимальном по данной санкции размере, - излишне жестким. В этих случаях суд может посчитать адекватным именно снижение размера более строгого наказания из числа предусмотренных санкцией. В данном случае Пленум Верховного Суда РФ, уточнив положение действующего уголовного закона относительно назначения более мягкого наказания, чем предусмотрено за данное преступление, создал новое правило в рамках УК РФ.
Итак, положения постановлений Пленума Верховного Суда РФ по вопросам судебной практики по уголовным делам по своим правовым характеристикам обладают всеми признаками производной правовой нормы: они являются результатом определенного обобщения, ориентированы на неопределенный круг лиц, рассчитаны на многократное повторение, фактически имеют обязательную силу, однако самостоятельно не могут регулировать уголовно-правовые отношения, поскольку, развивая те или иные предписания уголовного законодательства, затрагивают лишь отдельные вопросы его применения. Ссылками на соответствующие разъяснения Верховных Судов СССР, РСФСР и РФ, как и на статьи уголовного закона, мотивируются решения в процессуальных документах. Все это свидетельствует о том, что постановления Пленума Верховного Суда РФ обладают всеми признаками нормативно-правового акта и являются самостоятельным источником отечественного уголовного права.
Обратимся к анализу степени обязательности разъяснений Пленума Верховного Суда РФ по вопросам судебной практики по уголовным делам для нижестоящих судов. В современном законодательстве России отсутствует упоминание о руководящем характере таких разъяснений и их обязательном значении, однако в Законе РСФСР от 8 июля 1981 г. «О судоустройстве РСФСР» , который действует в части, не противоречащей Конституции РФ и федеральным законам, закреплена их обязательность. В связи с этим одни исследователи делают вывод об утрате юридической силы упомянутым законодательным предписанием (из-за противоречия Конституции РФ и Федеральному конституционному закону «О судебной системе Российской Федерации») и, соответственно, о замене обязательности на рекомендательность . Другие продолжают считать разъяснения Верховного Суда РФ обязательными . Представители последней точки зрения, как правило, ссылаются на законопроекты «О нормативно-правовых актах в Российской Федерации» и «О Верховном Суде Российской Федерации», где предусмотрена обязательность разъяснений для судов общей юрисдикции. Однако названные законодательные акты до сих пор не приняты Федеральным Собранием России, и, следовательно, не обладают юридической силой. Таким образом, ни из Конституции РФ, ни из иных действующих федеральных законов не следует, что разъяснения Пленума Верховного Суда РФ являются обязательными для судебных органов страны.
Однако для выявления действительной роли того или иного акта в правовой системе следует учитывать его признание со стороны участников общественных отношений. В определенных случаях признание и готовность использовать документ без определенного законодательного статуса может существенно повысить действенность такого спорного акта. В связи с этим можно заключить, что даже при отсутствии юридической обязательности разъяснения Пленума остаются «фактически обязательными», так как по общему правилу исполняются судьями и работниками правоохранительных органов . Так, судебное решение, игнорирующее сформулированное Пленумом Верховного Суда РФ предписание, как правило, отменяется вышестоящим судом, и в итоге дело рассматривается в соответствии с разъяснением Пленума Верховного Суда РФ. В связи с этим представляется весьма целесообразным предложение ряда ученых о необходимости законодательного закрепления обязательности разъяснений Пленума Верховного Суда , хотя данное предложение чревато возможными упреками по поводу неконтролируемости судебной власти, подменяющей законодателя. В связи с этим представляется необходимым предусмотреть на законодательном уровне возможность обжалования в Конституционный Суд РФ разъяснений Пленума Верховного Суда РФ.
Противники признания соответствующих разъяснений источниками уголовного права приводят, как правило, следующие аргументы: во-первых, в сферу официально закрепленной компетенции судов входит исключительно правоприменение, а не правотворчество; во-вторых, нормотворчество судей противоречит концепции разделения властей, принципу законности, сформулированному в ст. 3 УК РФ, и конституционному принципу независимости судей (подчинение только Конституции РФ и федеральным законам); в-третьих, в толкованиях высшего судебного органа отсутствуют нормы права во всей совокупности логической структуры, а содержатся лишь субэлементы диспозиций, гипотез, санкций. Однако судебное нормотворчество является частью и продуктом судебного правоприменения, представляя собой восполнение регулятивной недостаточности уголовного закона, связанное с потребностью его применения. Сегодня самостоятельность судебной власти видится в том числе и в судебных нормотворческих полномочиях, более того, роль законодательства подчас сводится к тому, чтобы закрепить «отработанные правоприменительной практикой правовые положения» . Современное понимание концепции разделения властей не предполагает «стерильно чистого» разделения власти на законодательную, исполнительную и судебную; на практике органы государственного управления активно реализуют правотворческие функции. Более того, если у разных государственных органов оказалась номинально одна и та же функция, то в соответствии с принципом субсидиарности они будут осуществлять различные ее аспекты или «части», дополняя друг друга, в результате чего получится целостная реализация целей и задач данной функции . Принцип исключительности Уголовного кодекса России (ч. 1 ст. 1, ст. 3 УК РФ) не учитывает случаев регулятивной недостаточности уголовного закона, а значит, не запрещает и ее преодоления. Поэтому данное обстоятельство не позволяет рассматривать судебное нормотворчество как совершенно не совместимое с принципом законности в уголовном праве. Подчинение судей только Конституции РФ и федеральным законам вовсе не означает, что все иные подзаконные правовые акты, издаваемые в соответствии с законом компетентными органами, не являются обязательными для судей. Более того, независимость судей не подразумевает свободу каждого судьи применять закон по собственному усмотрению, т.е. независимость от самого закона. По справедливому замечанию М.И. Ковалева, подлинная независимость судей состоит в правильном применении верно понятого всеми закона, что возможно лишь при существовании подобного рода разъяснений . На последний довод противников признания разъяснений Пленума Верховного Суда источниками уголовного права можно возразить следующим образом: дополняя, детализируя гипотезу, диспозицию, санкцию, судебные органы, по сути, меняют саму правовую норму и практику ее реализации.
Подытоживая вышеизложенное, можно заключить, что постановления Пленума Верховного Суда РФ по вопросам судебной практики по уголовным делам представляют собой нормативные акты судебного правотворчества, содержащие производные правовые нормы; последние не могут самостоятельно регулировать уголовно-правовые отношения, поскольку, развивая положения уголовного законодательства, затрагивают лишь отдельные вопросы его применения. Таким образом, анализируемые разъяснения Пленума Верховного Суда РФ выступают самостоятельным источником отечественного уголовного права.
В последнее время в юридической литературе все чаще признается, что решения Верховного Суда РФ по конкретным уголовным делам фактически выполняют роль одного из источников отечественного уголовного права, являясь казуальными актами судебного правотворчества . По справедливому замечанию П.С. Яни, существенное изменение понимания правоприменителем уголовно-правового запрета непосредственно связано с опубликованием в Бюллетене Верховного Суда РФ того или иного решения . Традиционно, в науке советского уголовного права, как уже о том говорилось выше, роль судебного прецедента как судебного решения при рассмотрении конкретного уголовного дела (в том числе и высшими судебными инстанциями) категорически отрицалась, однако в реальности прецедентное право в социалистическом государстве «теоретически отметали, а на практике вуалировали» . Например, известны случаи серьезного изменения судебной практики на основе судебного прецедента и без изменения буквы уголовного закона: в начале 70-х гг. прошлого века президиум Ленинградского городского суда вопреки позиции Верховного Суда СССР и существовавшей доктрине дал новое толкование моменту окончания кражи, связав его с тем, что ответственность за оконченную кражу наступает в случаях, когда лицо полностью осуществило преступный умысел по завладению государственным или общественным имуществом и приобрело возможность использовать его по своему усмотрению. Данное решение было опубликовано в «Бюллетене Верховного Суда РСФСР» , а через некоторое время Пленум Верховного Суда СССР поддержал такое толкование этого вопроса .
В настоящее время ряд ученых отрицают возможность признания источником отечественного уголовного права решений Верховного Суда РФ по конкретным делам, ссылаясь на принадлежность российской правовой системы к романо-германской (континентальной) правовой семье и на отсутствие в судебном решении новой (созданной им) правовой нормы; судебное решение лишь выступает в качестве образца понимания существующей правовой нормы, толкует ее . Однако с конца XIX века в странах романо-германской правовой семьи наблюдается постепенное возрастание роли судебной практики, сопряженное с изменением представлений о ее месте и функции в правовом регулировании. По итогам исследования деятельности Верховного Суда Италии, Н.Попов пишет: «Судебная практика в Италии благодаря деятельности кассационного суда получила фактический авторитет, по крайней мере, вспомогательного юридического источника, … поэтому и простое судебное решение, пройдя кассационную фазу, может восприниматься другими судами, стать в процессе правоприменения судебным прецедентом» . В качестве судебных прецедентов рассматриваются решения Федерального конституционного суда ФРГ; в Швейцарии при определенных условиях судебный прецедент выступает источником права; решения пленума Верховного Суда Португалии официально признаны судебными прецедентами . Однако романо-германская модель судебного правотворчества существенно отличается от «классической» англо-американской концепции прецедента, во-первых, механизмом формирования судебной нормы: в англо-американской системе правило, вырабатываемое конкретным высшим судом, обязательно для нижестоящих судов и, как правило, для самого правосозидающего суда; в романо-германской — рекомендательно, и, во-вторых, объемом полномочий судов: в англо-американской системе он весьма широкий (допускает создание совершенно новых, оригинальных норм права, в том числе нормотворчество «contra legem»), в континентальной системе правотворчество судов более ограничено, носит дополнительный к законам характер и применяется там, где закон недостаточно ясен, конкретен (в основном нормотворчество «intra legem») . Кроме того, в странах романо-германской правовой семьи формально все суды равны в своих полномочиях и не связаны решениями друг друга, а следование однажды выраженной позиции вышестоящей инстанции осуществляется не в силу принудительности, а в силу убедительности, авторитета, т. е. правило применяется судами как правовой обычай. «Норма, созданная судебной практикой, существует и применяется лишь в той мере, в какой судьи (каждый судья) считают ее хорошей», — комментирует Р. Давид особенности анализируемой модели судебного нормотворчества . В отличие от прецедента в общем праве норма «судейского права» в странах романо-германской правовой семьи создается не в силу нормативной обязательности отдельно взятого судебного решения, а возникает как результат многократного единообразного применения, принятия всеми или большинством судов.
На второй довод противников признания источником отечественного уголовного права решений Верховного Суда РФ по конкретным делам, касающийся отсутствия в судебном решении новой (созданной им) правовой нормы, можно возразить следующим образом: даже в английском праве прецедент рассматривается не только как рождение новой правовой нормы, но и как своего рода конкретизация соответствующей применяемой судом правовой нормы .
В свете вышеизложенного по данному вопросу представляется обоснованной позиция А.В. Наумова, который считает, что «буква» уголовного закона наполняется реальным содержанием только через судебные решения по конкретным делам, и содержание уголовно-правовой нормы состоит из набора известных судебных прецедентов по этим делам; без судебного прецедента любая уголовно-правовая норма мертва и достаточно абстрактна . Так, например, опубликование в «Бюллетене Верховного Суда Российской Федерации» решений конкретных уголовных дел по преступлениям, предусмотренным ст. 171 УК РФ, кардинально изменило практику вменения состава незаконного предпринимательства, ибо в соответствии с позицией Верховного Суда РФ при исчислении крупного дохода как конститутивного элемента данного преступления необходимо вычитать из него понесенные преступником расходы, связанные с осуществлением незаконной предпринимательской деятельности . Однако отметим, что А.В. Наумов ведет речь про «известные судебные прецеденты», т.е. про опубликованную практику Верховного Суда РФ. По мнению Р.З. Лившица, опубликование сближает судебную практику с другими источниками права, именно оно является одним из условий их применения: акты должны быть известны всем участникам общественных отношений . Неопубликованное судебное решение обязательно только для участников конкретного спора, другие граждане, организации, суды о нем не знают. Опубликование делает его предметом общественного достояния, свидетельствует об его апробации Верховным Судом РФ.
Необходимо обратить внимание также на опубликование в «Бюллетене Верховного Суда Российской Федерации» обзоров судебной практики по уголовным делам (обзоры кассационной или надзорной практики Верховного Суда в целом или его Судебной коллегии по уголовным делам, обзоры судебной практики Верховного Суда за определенный промежуток времени (обычно квартал, год), обзоры судебной практики Верховного Суда и иных судов по отдельным вопросам), а также обобщений судебной практики в иных формах («некоторые вопросы судебной практики», «некоторые вопросы применения законодательства», «примерные образцы резолютивной части судебных решений по уголовным делам, рассмотренным в кассационном и надзорном порядке»). Такие обобщения судебной практики способствуют единообразию разрешения юридических вопросов, что в результате сказывается на стабильности уголовного права. Эти обзоры и обобщения публикуются для судей и работников правоохранительных органов, и их роль объяснима лишь тем, что судебная практика является источником права.
Еще в 70-х гг. прошлого века М.И. Ковалев отмечал, что казуальное толкование уголовного закона вышестоящим судом обязательно для нижестоящих судов, в противном случае возникает опасность произвола отдельных судов, по-своему понимающих и применяющих единый закон, особенно если тот содержит оценочные признаки и понятия . Со своей стороны отметим, что у Верховного Суда РФ и в настоящее время имеется достаточно возможностей отменить любое решение нижестоящего суда, которое будет противоречить его собственному.
Конечно, правовая норма, созданная судебной практикой не имеет того авторитета, которым обладают законодательные нормы. Она достаточно непрочна, ее можно в любой момент отбросить или изменить в связи с рассмотрением нового дела. В настоящее время судебная практика даже не может сослаться на созданные ею нормы для обоснования принимаемого решения. В свете вышеизложенного представляется целесообразным закрепить на законодательном уровне право судей ссылаться в обоснование своих выводов по уголовному делу на опубликованные решения Верховного Суда РФ по конкретным делам, в которых разрешены вопросы применения уголовно-правовых норм .
Подытоживая сказанное, можно заключить, что опубликованные решения Верховного Суда РФ по конкретным уголовным делам представляют собой казуальные акты судебного правотворчества, содержащие производные правовые нормы; последние не могут самостоятельно регулировать уголовно-правовые отношения, поскольку, развивая положения уголовного законодательства, затрагивают лишь отдельные вопросы его применения. Таким образом, анализируемые решения Верховного Суда РФ выступают самостоятельным источником отечественного уголовного права.
Самостоятельную проблему составляет отнесение постановлений Конституционного Суда РФ к источникам уголовного права. Изучение позиций современных ученых-государствоведов свидетельствует о том, что вопрос о сущности решений высшего органа конституционного контроля нашей страны является предметом острой научной дискуссии: одни исследователи отводят им место источников конституционного права либо роль судебной преюдиции . Ряд ученых признают непосредственным источником права решения Конституционного Суда РФ , однако их оппоненты признают таковым лишь Конституцию РФ, которую данный суд лишь применяет, раскрывая ее смысл при осуществлении официального толкования Основного Закона . Представляется, что конституционному правоприменению имманентно присущи нормотворческие элементы в силу общего характера конституционных предписаний, нуждающихся в опосредовании более конкретными правилами. Кроме того, решения Конституционного Суда РФ распространяются на все аналогичные случаи судебной практики, общеобязательны, не подлежат обжалованию, действуют непосредственно и не требуют утверждения или подтверждения со стороны каких-либо органов и должностных лиц.
Следует отметить, что по общему правилу в случае признания проверяемого акта неконституционным последний утрачивает силу с момента вступления в силу соответствующего решения Конституционного Суда РФ (ст. 79 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации» ), а не считается не имевшим юридической силы вследствие своей неконституционности, хотя факт неконституционности возник ранее его подтверждения Конституционным Судом РФ. Это означает, что решения Конституционного Суда РФ имеют не констатирующий, а правоустанавливающий характер. Более того, Федеральным конституционным законом «О Конституционном Суде Российской Федерации» прямо предусмотрено, что основанием обращения в данный суд является «обнаружившаяся неопределенность» в том или ином вопросе. Получается, что Конституционный Суд РФ заведомо «обречен» на творение права и, более того, создан именно для этого .
Ученые-государствоведы, признающие решения Конституционного Суда РФ источниками права, расходятся в оценке их правовой формы: Т.Я. Хабриева считает их нормативно-правовыми актами , В.В. Лазарев, Б.С. Эбзеев – судебными прецедентами , В.А. Сивицкий, Е.Ю. Терюкова, Л.В. Лазарев утверждают, что они сочетают в себе свойства обоих вышеназванных источников права . При освещении данной дискуссии целесообразно провести классификацию решений Конституционного Суда РФ на нормативные акты (постановления данного суда о толковании Конституции РФ, содержащие нормы вторичные по отношению к Конституции) и решения нормативно-прецедентного характера (постановления данного суда о проверке конституционности того или иного акта). Нормативность последних определяется последствиями их принятия: положения акта, признанные неконституционными, утрачивают юридическую силу, т.е. решения Конституционного Суда РФ влекут фактическую отмену юридических норм. Элемент прецедентности выражается в том, что указанные постановления действуют не только в отношении норм, ставших предметом рассмотрения, но и всех аналогичных по содержанию нормативных положений (ст. 87 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации»).
Постановления Конституционного Суда РФ о проверке конституционности положений того или иного акта по характеру принятого решения делятся на правопрекращающие и правоподтверждающие. Первые констатируют неконституционность положений проверяемого акта (что исключает их дальнейшее применение), вторые признают положения проверяемого акта соответствующими Конституции (что устраняет возможные сомнения по вопросу об их конституционности). Правопрекращающие решения Конституционного Суда РФ, по мнению Н.В. Витрука, содержат специальную правовую норму, а юридическая сила этой нормы равна юридической силе нормы самой Конституции .
В последнее время правопрекращающие постановления Конституционного Суда РФ о проверке конституционности положений уголовного закона большинством авторов признаются источником отечественного уголовного права . Принятие соответствующих постановлений Конституционным Судом РФ считается формой негативного правотворчества, так как в случае утраты юридической силы даже одним уголовно-правовым предписанием изменяется содержание системы уголовного права в целом. Так, в 1995 г., как уже об этом говорилось выше, Конституционный Суд России признал, что положение ст. 64 УК РСФСР о том, что бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы является одной из форм измены Родине, противоречит как нормам самой Конституции о правах и свободах человека и гражданина, так и общепризнанным принципам и нормам международного права , в связи с чем данное положение уголовного закона не могло быть применяемо при разрешении соответствующих уголовных дел, т.е. Конституционный Суд РФ фактически декриминализировал данные деяния без отмены п. «а» ст. 64 УК РСФСР на законодательном уровне. После этого решения суды были обязаны в соответствующих случаях выносить оправдательные приговоры, ссылаясь именно на данное решение Конституционного Суда РФ .
Решением, изменяющим предписание УК РФ о возможности применения смертной казни как наказания, включенного в систему видов наказаний, является постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 2 февраля 1999 года по делу о проверке конституционности положении статьи 41 и части третьей статьи 42 УПК РСФСР, пунктов 1 и 2 постановления Верховного Совета Российской Федерации от 16 июля 1993 года «О порядке введения в действие Закона Российской Федерации «О внесении изменений и дополнений в Закон РСФСР «О судоустройстве РСФСР», Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР, Уголовный кодекс РСФСР и Кодекс РСФСР об административных правонарушениях» в связи с запросом Московского городского суда и жалобами В.Ю. Гризака, О.В. Филатова и Н.А.Ковалева. Согласно п. 5 данного постановления с момента его вступления в силу и до введения в действие соответствующего федерального закона, обеспечивающего на всей территории Российской Федерации каждому обвиняемому в преступлении, за совершение которого федеральным законом в качестве исключительной меры наказания установлена смертная казнь, право на рассмотрение его дела судом с участием присяжных заседателей, наказание в виде смертной казни назначаться не может независимо от того, рассматривается ли дело судом с участием присяжных заседателей, коллегией в составе трех профессиональных судей или судом в составе судьи и двух народных заседателей . Это решение повлекло приостановление на неопределенный срок действия статей УК РФ в части санкций, где допускается наказание смертной казнью. Данное постановление имеет, безусловно, нормативно-прецедентный характер, однако относится к условным правоизменяющим решениям Конституционного Суда РФ, т.е. временно изменяющим предписания проверяемого акта до момента наступления определенного условия.
Подытоживая сказанное, можно заключить, что решения Конституционного Суда РФ, признающие уголовно-правовую норму не соответствующей Конституции России либо временно изменяющие предписания уголовного закона до момента наступления определенного условия, являются источником отечественного уголовного права.
Итак, к иным источникам отечественного уголовного права, имеющим дополнительный характер, относятся: во-первых, ряд актов законодательных органов власти (акты об амнистии; некоторые законодательные акты СССР) и, во-вторых, ряд актов судебных органов (нормативные – постановления Пленума Верховного Суда РФ по вопросам судебной практики по уголовным делам; казуальные – опубликованные решения Верховного Суда РФ по конкретным уголовным делам; судебные решения, имеющие нормативно-прецедентный характер, – решения Конституционного Суда РФ, признающие уголовно-правовую норму не соответствующей Конституции России либо временно изменяющие предписания уголовного закона до момента наступления определенного условия).
<< | >>
Источник: А.В.Денисова. Уголовно-правовые рассогласования. 2006

Еще по теме §4. Иные источники норм уголовного права и их классификация:

  1. § 3. Уголовный кодекс России – основной источник норм уголовного права, определяющих преступность и наказуемость деяния
  2. 10. Классификация норм права
  3. 33. Классификация норм права.
  4. § 6. Классификация норм права
  5. 16. Классификация норм права
  6. Глава 1. Уголовный кодекс России как основной источник уголовного права
  7. 3. Классификация источников аграрного права
  8. 1. Классификация источников аграрного права
  9. § 2. Иные источники налогового права
  10. § 5. Вопросы имплементации норм международного уголовного права в Уголовный кодекс Российской Федерации
  11. § 2. Общие особенности и классификация источников аграрного права
  12. § 3. Иные источники, содержащие нормы гражданского права
  13. § 2. Соотношение принципов уголовного законодательства с принципами уголовной ответственности, принципами уголовного права, принципами уголовно-правовой политики и принципами кодификации уголовно-правовых норм
  14. § 2. Рассогласование предписаний уголовно-правового характера федеральных законов иных отраслей права с системой норм Уголовного кодекса РФ как недостаток законодательной техники при нормотворчестве
  15. 2. Источники уголовного права зарубежных государств
  16. Тема 8.1. Общая характеристика уголовного права, его нормы и источники
  17. § 2. Понятие и классификация социальных норм
  18. Статья 23. Классификация источников финансирования дефицитов бюджетов