<<
>>

Глава 14. ПЕРЕХОД ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ И ПЕРЕДАЧИ ВЕ

ЩИ

Следуя известной истине экзистенциализма, любое явление обнаруживает высшее напряжение в своем бытии в пограничных, крайних состояниях, которые одновременно, конечно, и переходы в другое качество.

Соответствуя этой логике, и собственность, и владение демонстрируют самые существенные свои черты в моменты перехода. Конечно, не случайно процедура перехода вещи из одного царства этого мира (а значит, и мира вещей) в другое - мытарство, - всегда выступавшая как допрос и испытание (и до сих пор таможенный досмотр сохраняет это, пусть ослабленное, качество, усиливаемое, впрочем, при появлении архаичной угрозы из внешнего, кромешного мира, угрозы, грозящей этому миру гибелью), была использована для описания самых драматичных переживаний возносящейся души во время пребывания ее в переходном между вещественным и духовным миром состоянии. Переход вещи - пересечение лично-вещественной границы, возмущение самодостаточного атома субъекта собственности - всегда значил больше самого себя и нес повышенное смысловое значение, получаемое извне. Это постоянно ускользающее от внимания несовпадение знакового (сначала воплощенного в ритуале) и непосредственного, очевидного смысла акта передачи составляет одну из основных трудностей.

В соответствии со ст. 223 ГК право собственности у приобретателя вещи по договору возникает с момента ее передачи, если иное не предусмотрено законом или договором.

Следовательно, передача вещи приобретает особое значение не только в смысле установления момента возникновения собственности, но и в смысле самого способа ее перехода, ведь увязывание момента перехода права применительно к процедуре передачи вещи позволяет считать, что не что иное, как сама эта передача, и есть переход собственности.

То место, которое передача вещи заняла с формированием системы традиции в праве, нельзя объяснить только здравым смыслом (наоборот, скорее отсюда могут последовать уводящие от правильных решений догадки).

Здесь заключено уже завершенное историческое развитие, и в видимом результате, как это всегда бывает, отзываются едва ощущаемые предшествующие явления.

Попробуем бегло коснуться наиболее известного из них - манципации. Согласно описанию Гая, манципация (воображаемая продажа) состояла в следующем: в присутствии не менее чем пяти свидетелей и весодержателя приобретатель схватывал рукой приобретаемую вещь, держа в другой медь (aes), и произносил формулу покупки (nuncupatio): "...утверждаю, что этот раб по праву квиритов принадлежит мне, и что он должен считаться купленным за этот металл и посредством этой меди и этих весов" <1>.

--------------------------------

<1> Гай. Институции. С. 57. См. также: Покровский И. История римского права. Пг., 1918. С. 253.

Д. Дождев обращает внимание на то, что в этой формуле, если использовать ретроспекцию, присутствуют как реальный (вещно-правовой) эффект, выраженный в словах "meum esse aio" (мой), так и "обязательственно-правовой", которому соответствует "mihi emptus esto" (куплен). При этом, по свидетельству Феста, в древности emere (покупать) означало accipiere (приобретать) с "ограниченным реальным эффектом" (по словам Ульпиана, "взять - и в том случае, если кто-то приобретает не так, чтобы получить в собственность").

Таким образом, римская купля-продажа не имела реального эффекта, как и не было обязанности dare (передать вещь в собственность) у продавца <1>.

--------------------------------

<1> Дождев Д.В. Основание защиты владения в римском праве. М., 1996. С. 105 - 106. Автор приводит суждение Ф. Мэйлана, пришедшего к выводу о вторичности "реальной" формулы meum esse aio в nuncupatio покупателя.

Э. Бенвенист приводит еще более древние значения emo и показывает, что в основе этого термина, означавшего сначала "брать, тянуть к себе" лежит "жест, которым заключалась покупка, а не факт оплаты, выдачи денег" <1>.

--------------------------------

<1> Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов / Пер.

с фр.; Под ред. Ю.С. Степанова. М., 1995. С. 73.

Хотя уже Гай понимал манципацию как абстрактную сделку, создающую реальный эффект независимо от правового основания (causa) ("imaginaria venditio" - воображаемая продажа), существует устойчивое мнение, считающее такое понимание вторичным, а первоначальную манципацию - куплей-продажей за наличные с реальным эффектом.

Представлен и взгляд на манципацию как на ритуал символического исполнения договора о возмездном отчуждении вещи <1>.

--------------------------------

<1> Дождев Д.В. Основание защиты владения в римском праве. С. 107.

Широко распространенные представления о манципации как о воображаемой продаже опираются главным образом на доказательства условности взвешивания меди.

Возражения против такого подхода состоят в том, что если манципация - воображаемая продажа, то, значит, предполагается и невоображаемая - консенсуальная сделка продажи, и юридическое значение должно придаваться именно предшествующему неформальному соглашению, а это предвосхищает и опережает реальное историческое развитие. Поэтому манципация сама по себе должна быть продажей <1>.

--------------------------------

<1> Diosdi G. Ownership in Ancient and Preclassical Roman Law. Budapest, 1970. P. 66 - 67.

Другой подход демонстрирует Казер, который вслед за Иерингом выводит первоначальное значение манципации (manu capere) из акта одностороннего присвоения <1>, даже открытого захвата; затем, с прибавлением процедуры взвешивания меди, этот акт становится продажей и наконец приобретает качества акта переноса права.

--------------------------------

<1> При манципации активной и говорящей (объявляющей о присвоении) стороной был только покупатель, что наряду с этимологией и дает иногда повод выводить манципацию из одностороннего (и даже насильственного) присвоения (хотя, как подчеркивает Диошди, пассивность продавца присуща вообще неразвитым правовым системам). Однако по классическим представлениям активность говорящего лица должна быть истолкована иначе, если учесть, что слово обязывает говорящего, а не другого: "...мы можем улучшить положение другого лица даже без его ведома и воли, но не можем ухудшать его" (Дигесты. С. 79). Это правило, о котором уже много говорилось выше, является решающим для всего механизма перехода прав.

Конечно, в обряде манципации продавец присутствует, тем самым предполагается и его воля, но аргументация, подчеркивающая пассивность продавца, идет дальше в архаику, когда "слова представляли собой сакральные формулы" (Маковский М.М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках: Образ мира и миры образов. М., 1996. С. 57), "слово говорится для говорения, но не для слушания" (Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. М., 1997. С. 166), а "выговариваемое слово воздействует на весь миропорядок" (Хейзинга Й. Homo Ludens. С. 111). Известно, что Пифагор "прямо советовал молиться во всеуслышание" (Латышев В.В. Очерк греческих древностей: Богослужебные и сценические древности / Под ред. Е.В. Никитюк. СПб.: Алетейя, 1997. С. 66). Л. Леви-Брюль отмечал, что "таинственная сила присуща не только собственным именам, но и всем прочим словам. Употребление слов не является безразличной вещью для первобытного человека; уже сам факт произнесения слов, начертания рисунка или просто жестикулирования может установить или уничтожить чрезвычайно важные партиципации (формы сопричастности. - К.С.). В речи есть магическая сила, поэтому в отношении ее необходима осторожность" (Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1999. С. 141). Можно предположить, что именно отсюда проистекает облигационная природа договора (о соотношении договорного и обязательственного начала договора см.: Малков А.Д. Сущность договора в римском праве // Древнее право. N 1 (4). М., 1999).

О. Фрейденберг отмечает, что "логос есть нечто живое и материальное, бог; как хлеб или животное, логос возлагается на жертвенник и тем переживает на себе смерть и рождение, подобно животному или хлебу" (Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. М., 1998. С. 82). Эта древняя вещественность слова заставляет признать, что переход к системе традиции как к передаче вещей вместо обмена словами легче давался архаичному сознанию.

Впрочем, эти доводы непосредственно затрагивают только обязательственный, а не вещный эффект манципации. Но о силе слова сегодня приходится напоминать даже юристам, ежедневно приводящим в действие механизм насилия посредством слов и формулировок.

М. Фуко говорил: слова имеют страшную силу, иначе бы их не пришлось табуировать.

Эта позиция оспаривается Диошди, который считает малоубедительным предположение, что грабитель после похищения вещи стал бы прибегать к ритуалу для укрепления своего права. Не больше оснований увязывать манципацию с оккупацией, которая вовсе была лишена формы, а также с выкупом захваченного трофея и др. В итоге он считает манципацию в ее первоначальной форме продажей товара за металл. В своих существенных чертах (присутствие свидетелей, использование сырых металлов, подлежащих взвешиванию, односторонняя активность покупателя) первоначальная манципация, как считает автор, была аналогична продаже в вавилонском, еврейском, греческом, вообще средиземноморском праве <1>.

--------------------------------

<1> Diosdi G. Op. cit. P. 68 - 72.

Различия стали обнаруживаться позже, с появлением манципации nummo uno (одной монетой), т.е. с выплатой символической цены. Тем самым акт утратил характер продажи и стал актом передачи права на вещь, ведь он больше не зависел от уплаты цены. Получаемое право (сначала mancipium, затем dominium) теперь опиралось не на оплату, а на сам акт манципации.

Если "в греческом и семитском праве собственность переходила к покупателю только после уплаты цены <1>, и тем самым переход собственности и передача вещи были разделены, то в Риме переход права и продажа были разграничены в ранний период с созданием mancipatio nummo uno, т.е. путем уплаты символической цены. Как следствие, акт постепенно утратил природу продажи и стал актом передачи права" <2>. Тем самым был устранен характер mancipatio как продажи, и она стала пригодной для других юридических целей. "Этот шаг оказался событием громадного исторического значения. Отважные понтифики, конечно, несознательно, создали первый тип акта передачи права, независимый от договорного обязательства" <3>.

--------------------------------

<1> Д. Дождев приводит классическое обоснование: "...проданная же и переданная вещь приобретается покупателем только в том случае, если он уплатит продавцу цену или удовлетворит его каким-либо иным образом, например предоставив поручителя или залог. Это предусматривается даже Законами XII таблиц, однако правильно говорится, что этого требует и всеобщее, т.е. естественное право". Далее автор подчеркивает, что и купля-продажа (emptio venditio) - институт права народов, а не специфически римский (поэтому ссылку на Законы XII таблиц в указанной цитате многие считают ложной) (Дождев Д.В. Основание защиты владения в римском праве. С. 111 - 112).

Соответственно и "утверждение в постклассическую эпоху правила об уплате цены как условии перехода собственности", являясь проявлением вульгаризации римского права (Дождев Д.В. Основание защиты владения в римском праве. С. 114), свидетельствует о том, что этот широко распространенный взгляд вообще присущ менее развитому (т.е. вульгарному) правовому сознанию.

<2> Diosdi G. Op. cit. P. 73.

<3> Ibid. P. 74.

Пафос Диошди будет иметь меньше оснований, впрочем, если не считать первоначальную манципацию куплей-продажей без предшествующей causa (небезынтересно также, что и после возникновения mancipatio nummo uno медный брусок как элемент процедуры сохранялся) <1>. Ведь в этом случае манципация и раньше имела абстрактные, отвлеченные черты, и переворот, стало быть, не был столь радикальным.

--------------------------------

<1> Дождев Д.В. Основание защиты владения в римском праве. С. 111.

Д. Дождев связывает использование меди не с замещением цены, а с установлением личной связи (auctoritas) посредством манципации. Таким образом, проблема приобретает заметно большую сложность, не сводясь только к выделению абстрактного акта передачи права из архаичной продажи. Возникает и второй план развития - вытеснение личного характера отношений при архаичной продаже вещным, тогда оригинальная манципация не могла иметь вещно-правового эффекта раньше, чем возникли вещные права.

Но здесь важно, что результатом этого сложного развития стала концентрация различных способов передачи права на вещь в одном: "...при манципации в классическую эпоху собственность переходит независимо от causa" <1>. "Манципация используется для исполнения обязательства, установленного предшествующей сделкой или иным юридическим событием (например, решением суда), но стороны в любом случае вынуждены имитировать исполнение договора купли-продажи. Иными словами, манципация в классическую эпоху обладает causa для самой себя и переносит право собственности независимо от действительности основания. Ее реальный эффект опирается на древнюю силу ритуала, синкретичность которого со временем дифференцировалась на способ производного приобретения права собственности (когда результирующее право приобретателя зависит от юридической позиции отчуждателя) <2> и источник штрафной ответственности неправомерного отчуждателя перед утратившим вещь приобретателем" <3>.

--------------------------------

<1> В этом смысле манципация была сильнее традиции, для которой наличие соглашения, т.е. основание, "существенно" (см.: Дождев Д.В. Основание защиты владения в римском праве. С. 116).

<2> В древности "ритуальный характер акта per aes et libram приводил к тому, что даже при манципации вещи несобственником по прошествии года или двух истинный собственник утрачивал свое право и не мог истребовать вещь у приобретателя" (Дождев Д.В. Римское частное право. С. 387).

<3> Дождев Д.В. Римское частное право. С. 388 - 389. Под штрафной ответственностью имеется в виду ответственность в двойном размере покупной цены за эвикцию.

Тем самым была создана почва для дальнейшего развития, в котором на первое место выходит традиция.

Поскольку traditio в это время <1> имела и не могла не иметь подчеркнутое качество нелегитимности, ее значение было чисто негативным - это была не манципация, но, подчеркнем, это уже было значение, а не еще более ранние пустота, "бесцветность". Речь идет о сравнительно позднем периоде, когда произошли описанные изменения манципации. Соответственно можно говорить об известном противостоянии манципации и традиции, которое привело к возникновению бонитарной собственности в отличие от квиритской. Само по себе проводимое, например, Гаем противопоставление традиции как отчуждения "по естественному праву" и манципации - по цивильному праву <2> означает приобретение традицией значения и в той сфере, в которой ей суждено развиваться - вытеснение и замещение манципации.

--------------------------------

<1> "Несомненно, что традиция как факт, - пишет Диошди, - существовала всегда" (как и владение, добавим мы). Отсюда высказанное Гаем представление о принадлежности традиции к праву народов и ее соответствии "естественной справедливости" (Дождев Д.В. Римское частное право. С. 380). Но "в древнем праве традиция еще не была актом, обеспечивающим юридический эффект. Традиция была, пользуясь выражением Казера, "бесцветной фазой" (Diosdi G. Op. cit. P. 140).

<2> Гай. Институции. 2,65. С. 103.

Затем, как указывает Диошди, под влиянием негативного примера греческого права, не признававшего передачу как независимый юридический акт, значение традиции начинает возрастать. Автор относит этот период к III - II вв. до н.э.: "Очевидно, что traditio может быть признана как юридический акт, только если оборот достиг того пункта, когда договор о продаже и момент его исполнения уже не должны обязательно совпадать. Такое положение, несомненно, уже существовало в последние века Римской республики". Варрон, писавший в I в. до н.э., объяснял, что договор продажи стада позволяет покупателю требовать по суду передачи животных, а продавцу - покупной цены. Стипуляция, выплата цены еще не приводят к получению собственности - нужен и акт передачи <1>.

--------------------------------

<1> Комментируя этот текст, Д. Дождев обращает внимание на то, что традиция производит реальный эффект после установления causa - покупки (см.: Дождев Д.В. Основание защиты владения в римском праве. С. 113).

Итак, когда под давлением экономики был настоятельно поставлен вопрос, какой из трех актов - договор продажи, выплата цены или передача вещи - передает собственность, выбор был сделан в пользу третьего, поскольку этот путь уже был показан манципацией nummo uno <1>.

--------------------------------

<1> Diosdi G. Op. cit. P. 141 - 143.

В конечном счете манципация была вытеснена традицией, и уже "по Юстинианову праву передача есть общая и необходимая форма добровольного отчуждения телесных вещей". Всеобщность и необходимость традиции Дернбург объясняет тем, что, во-первых, "нормальным считается, чтобы собственник владел своей вещью" и, во-вторых, что при этом обеспечивается и гласность, важная для отношения, обычно затрагивающего и третьих лиц <1>.

--------------------------------

<1> Дернбург Г. Пандекты. Т. 1. Ч. 2: Вещное право. СПб., 1905. С. 109 - 110; Хвостов В.М. Указ. соч. С. 238.

Установление системы традиции, стало быть, означает, что весь гражданский оборот сориентирован на фактическую принадлежность вещей и исходит из законного предположения, что владелец вещи является ее собственником.

Всеобщность традиции, концентрация в ней всех до тех пор возможных путей переноса собственности заставили выделить традицию из целостного по своей природе взаимоотношения, отдающего и получающего вещь лиц, оставив содержательному, отражающему все стороны волеизъявления сторон предшествующему процессу значение предваряющего основания, а самой традиции - качество знакового "реального" действия: "...те сделки, в которых стороны только выражают свое намерение перенести право собственности, сами по себе собственности не переносят" <1>; "договору, по существу его, чуждо установление вещной связи - он создает лишь право требования и таким путем подготовляет вещное право" <2>.

--------------------------------

<1> Хвостов В.М. Указ. соч. С. 238.

<2> Шершеневич Г.Ф. Учебник русского гражданского права. М.: Спарк, 1995. С. 183.

Следствием этого решения стало известное однообразие, стандартизированность содержания (впрочем, небогатого) традиции, конечно, отличные от той ее архаичной "бесцветности", которая была результатом сосредоточения всего правового эффекта в форме и ритуале, прежде всего манципации. Теперь допущение в традицию минимального волевого содержания (только о передаче собственности вообще) - это способ сохранить ее универсальность, ее надежный механизм, который придает устойчивость всему разнонаправленному и пестрому обороту вещей. Но традиция не утратила совсем и качеств ритуала, состоящих в том, что он всегда направлен на "поддержание в дееспособном состоянии, а если потребуется, то в периодическом "возрождении" структуры. Иными словами, речь идет о мерах антиэнтропийного характера, пересекающих накопление неблагоприятных факторов", возникших вследствие "износа", стирания сущности явления <1>. Я. Ассман приводит слова Ф. Дершена, размышляющего о страхе человека перед угрозой распада, утраты связности мира: "...функция ритуала заключается в том, чтобы поддерживать единство" <2>.

--------------------------------

<1> Куббель Л.Е. Очерки потестарно-политической этнографии. М., 1988. С. 95. Ср. с этим суждение У. Маттеи о том, что конкретное судебное решение "можно рассматривать и как еще одно, повторное закрепление имущественных прав" (Маттеи У., Суханов Е.А. Указ. соч. С. 61). Здесь судебный ритуал выполняет ту же функцию противостояния юридической энтропии.

Есть смысл напомнить и определение собственности в Своде законов Российской империи, которое практически отождествляет основание права с его внешним длительным ненарушаемым бытием (Законы гражданские с разъяснениями Правительствующего Сената и комментариями русских юристов / Сост. И.М. Тютрюмов. Кн. вторая. М.: Статут, 2004. С. 59). Впрочем, это определение отсылает также к архаичному укладу, в котором купля-продажа еще не устанавливала вещного права и сам строй вещных прав еще не возник. Здесь обязательство продавца не вмешиваться во владение покупателя, а также защищать его от третьих лиц именно и означало отсутствие вещного эффекта купли-продажи. Это хорошо видно из приведенной А.К. Митюковым формулы продажи из русского юридического быта (начало XVI в.): "...а потому мне Солтану, а ни моей жене, ни моим детям, ни моим внучатам, ни моим ближним ненадобна та земля... [и не будем ее] искать, ни вступаться в ту землю" (Митюков А.К. Ответственность продавца за эвикцию в историко-сравнительном освещении. Киев, 1906. С. 146). При невозможности непосредственно установить куплей-продажей собственность покупателя на вещь только длительность владения (как первоначально это было свойственно и римскому праву в форме usus auctoritas) превращала владение в право. Тогда введение в формулу права собственности указания на длительное ненарушаемое владение приобретает понятный смысл, одновременно обнаруживая и связь с архаичным юридическим укладом.

Любопытна параллель со средневековыми привилегиями: чтобы добиться признания, нужно обосновать длительность существования, причем не "объективного", а такого, о котором "знают". Современный правопорядок позволяет достичь того же, "ссылаясь на пользу своего служения или на полномочия", как отмечает Я. Ассман (см.: Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Пер. с нем. М., 2004. С. 41). Если позаимствовать этот прототип, то мы можем обнаружить в истории каждого отдельного права собственности собственное аристократическое обоснование, уходящее в прошлое, сравнимое по своему действию с наличием только что приобретенного титула, опирающегося на по-демократически доступный всем юридический факт.

<2> Ассман Я. Указ. соч. С. 115.

Павлов-Сильванский пишет об известных древнему русскому праву (и имеющих аналоги в иных системах права) символических действиях, сопровождавших передачу вещи. Например, передача собственности на землю (а также установление межи) требовала передавать или удерживать комок земли, дерн. Отсюда возникло выражение "продать одерень" как обозначение права высшей юридической силы.

Был известен также обряд передачи вещи из рук в руки, тождественный передаче из полы в полу (иногда заменялся обертыванием вещи тканью, что впоследствии, видимо, привело к переносу символического значения на перчатку) <1>. (С.П. Никонов приводит мнение, что передача панциря, щита, позднее перчатки в обряде перехода имущества означала наделение средствами защиты владения <2>. О связи владения с идеей защиты от насилия мы уже говорили выше.)

--------------------------------

<1> См.: Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в России. М., 1988. С. 486 - 496. Аналогичные сведения приводятся Д.И. Мейером, полагавшим значение юридической символики в необходимости "сохранить след" произведенного юридического действия (Мейер Д.И. Русское гражданское право. Ч. 1. С. 253).

<2> Никонов С.П. Развитие защиты владения в средневековой Европе. Харьков, 1905. С. 2.

Г. Берман приводит ритуалы из германского права: "...земля передавалась путем передачи прутика и горсти земли или шапки и рукавицы или прикосновением к алтарному покрову или колокольной веревке. Вдова, желавшая освободиться от ответственности за долги своего покойного мужа, клала ключ от дома на его гроб... При вступлении в должность или во владение землей употреблялись разнообразные церемонии усаживания" <1>. Эти наблюдения, конечно, выявляют в акте передачи вещи качества знака.

--------------------------------

<1> Берман Г. Указ. соч. С. 70. Можно указать на присутствие в ритуалах древнейших символов, например веревки, выполнявшей в архаичном сознании функции связанности, о чем подробно писали М. Элиаде и О. Фрейденберг. То, что веревка стала колокольной, конечно, не меняет смысла ритуала, а лишь указывает на раннехристианский контекст. Ритуал усаживания, как отмечает О. Фрейденберг, также имел универсальное распространение, особенно в погребальных обрядах и связанных с ними обрядах передачи власти (ср. семантику слова "стол" для обеих сфер).

Со временем традиция почти утратила внешние признаки ритуала, которые теперь стали вытесняться на ее периферию (например, записи в поземельных книгах, совершение нотариальных актов, заявления перед судом и пр.), где, кстати, обнаруживалась живучесть форм архаичных ритуалов, предшествовавших традиции. Однако суть ритуала, возвращение с его помощью первоначального смысла и содержания всему явлению (а здесь речь идет о собственности, которая между передачами обычно выбывает из юридического оборота и действительно может утратить определенность, подвергнуться энтропии) остаются, поскольку остается и сам переход. Главное состоит в том, что знаковые, как у любого ритуала, функции традиции приводят к получению ею дополнительного содержания системного значения.

Рационализация традиции, присвоение ей юридического смысла (высшим выражением чего следует, видимо, считать германский вещный договор), конечно, практически неизбежны, если утрачивается смысл самого ритуала, что создает большие практические неудобства и внешне выражается в крайнем формализме. Т. Моммзен указывает, например, что с возникновением "неверия" появилась и удручающая практика, когда авгуры повторяли жертву иногда до 30 раз <1>. Известны также ситуации многократного повторения юридической клятвы, если допускались оговорки и т.п. Но такое изживание ритуала, когда он сначала утрачивает буквальный смысл, а затем сохраняет лишь формальное значение, не означает, что какой-то другой, ранее неизвестный смысл может быть затем обнаружен вовне и присвоен формальному ритуалу для оправдания его действия. Поэтому отождествление ритуала с каким-то иным актом, имеющим иное содержание и смысл, не может не быть в значительной степени произвольным; и это понимание условности не должно утрачиваться теорией.

--------------------------------

<1> Моммзен Т. История Рима. Т. 1. Кн. 3. М., 2001. С. 436. В другом месте автор, обсуждая эту проблему, пишет, что "хотя и сохранилось обыкновение передавать имущество в руки нового собственника, дергать за ухо приглашенного в свидетели, покрывать голову новобрачной и вводить ее с торжественной процессией в дом мужа", но даже по старым римским законам считалось, что соответствующие акты совершены, "как только обе стороны ясно выразили свою волю" (Моммзен Т. История Рима. Т. 1. Кн. 1, 2. М., 2001. С. 170).

Обсуждая "вступление во владение посредством обозначения" <1>, Гегель заметил, что хотя "это вступление во владение очень неопределенно по предметному объему и значению" <2>, оно "есть наиболее совершенное из всех, ибо и другие виды вступления во владение содержат в себе в большей или меньшей степени действие знака" <3>.

--------------------------------

<1> Эта форма, несомненно, достаточно древняя, так как личные печати, накладывавшиеся на имущество, находятся при раскопках в значительных количествах и относятся к глубокой древности. Как отмечает Л. Вулли, печати для обозначения собственности появились раньше письменности (см.: Вулли Л. Забытое царство. М., 1986. С. 23). Трудно не заметить связь таких печатей (клейм) с еще более древним обычаем татуировки как способом обозначения принадлежности человека к определенной общности.

Интересно, что по вавилонским, сравнительно более поздним, правилам клеймение раба влекло за собой запрет на его последующее отчуждение. Если эта норма имеет рациональное объяснение, оно, видимо, состоит в том, что наличие более чем одной печати (клейма) не укрепляет, а запутывает вопрос о принадлежности.

Этот обычай хорошо прослеживался еще в начале XX в. у русских поморов. Различались клейма семейные, деревенские, артельные. "Клеймение вещей и продуктов промысла было в Поморье чрезвычайно развито: не клейменная вещь - все равно, что не твоя". При этом самая богатая добыча, брошенная где-нибудь на берегу или в промысловой избушке, если только она имела метку, знак собственности, была "более безопасна от вора, чем за десятью замками" (Бернштам Т.А. Русская народная культура Поморья в XIX - начале XX в. Л.: Наука, 1983. С. 83).

<2> Это действительно так, потому что вступление во владение посредством обозначения - иное, чем получение владения чисто физическими действиями, самим содержанием которых даются физические пределы владения, описывается тем самым материальная сторона владения. Собственно говоря, владение, лишенное значения, и сводится только к физическому, материальному отношению к вещи.

<3> Гегель Г.В.Ф. Философия права. С. 115.

Понимание традиции в качестве знака <1> позволяет увязать ее действие с основанием (предшествующим или предполагаемым): такое основание тогда выступает в значении контекста, который, как известно, и придает смысл знаку; отсутствие контекста лишает и знак всякой силы (не будем здесь касаться любимой культурологами темы инверсии), тем самым вполне объясняется и утрата эффекта "голой" традицией. Вне контекста знаку нет места, ему нечего обозначать.

--------------------------------

<1> Нужно отметить, что качество знака традиции может быть придано только всем юридическим укладом, правопорядком, но никак не волей сторон. Это обстоятельство является постоянным источником сопротивления идеям, рассматривающим традицию только как частный акт договаривающихся сторон.

То, что содержание традиции всегда одно и то же, позволяет задаться вопросом, получается ли оно из самой системы права, и в частности из системы традиции, или из конкретного основания традиции (договора об отчуждении вещи), поскольку оно всегда затрагивает переход собственности. В ответе на этот вопрос не исключены колебания, поэтому не исключены колебания в оценке силы "голой" традиции, как это будет видно.

В рамках германского права сформировался подход, согласно которому передача требует следующего: правомочие передающего (традента) на перенесение права собственности; совпадение воли традента и получателя относительно перехода господства над вещью; перенос владения <1>. "Под именем передачи понимается вручение одним лицом другому вещи с намерением перенести право собственности" <2>. Указание на намерение передать право собственности обнаруживает связь взглядов Г. Шершеневича с идеологией вещного договора. Если же придерживаться представлений о каузальности традиции, то это намерение принадлежит договору об отчуждении (каузе традиции) и в самой традиции не повторяется.

--------------------------------

<1> Дернбург Г. Пандекты. Т. 1. Ч. 2: Вещное право. СПб., 1905. С. 111.

<2> Шершеневич Г.Ф. Учебник русского гражданского права. С. 183.

Поэтому, если корректировать это положение применительно к каузальной традиции, то можно сказать, что под передачей понимается вручение одним лицом другому лицу вещи во исполнение договора об отчуждении вещи. Вещный эффект в этом случае возникает постольку, поскольку традент имеет право (полномочие) на исполнение договора.

Лицо, не имеющее такого права (полномочия), не может передать собственность; самое большее, что от него может приобрести получатель, - это фактическую позицию владения для давности (незаконное владение с доброй совестью), как минимум - просто незаконное владение. Впрочем, в силу § 932 ГГУ добросовестный приобретатель движимого имущества становится собственником, даже получив вещь от несобственника (неуправомоченного лица). (Как известно, в ст. 183 ГК РСФСР 1922 г. имелся аналог этой нормы.)

В отличие от германского права, установленный п. 3 ст. 302 ГК РФ запрет на виндикацию от добросовестного приобретателя денег и ценных бумаг на предъявителя не может быть в буквальном смысле истолкован как возникновение собственности на эти вещи у приобретателя, хотя существует тенденция сближения позиции приобретателя с положением собственника <1>.

--------------------------------

<1> Подробнее этот вопрос рассматривается в главе о приобретательной давности.

В отношении традиции можно сказать то же, что часто говорят и о владении, обсуждая, является ли оно правом: в традиции воля выражена, но в незначительной мере.

Передача сначала считалась односторонней (для передающего). Затем германские юристы сконструировали наряду с фактической передачей двустороннюю сделку, вещный договор, однако "спорно, зависит ли переход собственности через передачу от действительности вызвавшего эту передачу основания, например, от действительности купли, или же достаточно воли контрагентов перенести право собственности, хотя бы основание ее было недостаточно или просто в действительности не существовало, - другими словами, спорно, должно ли основание передачи обладать объективной реальностью (действительно существовать) или достаточно субъективного мнения, что оно существует. Сторонники последнего взгляда называют традицию абстрактным вещным договором" <1>. Абстрактности не мешает то, что традиция имеет в виду определенные условия, поскольку эти условия относятся к будущему. В то же время "большие трудности" представляет вопрос: "...достаточно ли для перехода права собственности по традиции, чтобы стороны согласились с тем, что путем передачи владения вещью переносится именно право собственности на нее, или же следует требовать еще, чтобы были согласны относительно той causa, той цели, для которой право собственности переносится?"

--------------------------------

<1> Дернбург Г. Указ. соч. С. 112 - 114.

Юлиан приводит знаменитый пример, давший затем почву для построения теории вещного договора, когда вещь передается с целью дарения, а принимающий считает, получая деньги, что устанавливается заем (намерения сторон можно, конечно, перевернуть). Поскольку в этом случае собственность переходит в любом случае - и при дарении, и при займе - независимо от разногласий по causa, традиция приобретает силу абстрактного договора: получатель становится собственником, а защита прежнего собственника вещи осуществляется обязательственными средствами (кондикцией). Правда, в любом случае цель должна быть законной (iusta causa traditionis), иначе собственность не возникает <1>.

--------------------------------

<1> Хвостов В.М. Указ. соч. С. 240 - 241.

Впрочем, классики в основном разделяли позицию Ульпиана: "Никогда голая передача не переносит собственности, но только в тех случаях, когда ей предшествует продажа или иное какое-либо основание, в силу которого последовала передача" <1>. При таком подходе, приемлемом и современным отечественным правом <2>, традиция утрачивает качества абстрактной сделки.

--------------------------------

<1> Римское частное право. М., 1948. С. 204.

<2> Так, Б. Хаскельберг пишет, что требуется "согласованное волеизъявление сторон. Следовательно, если одна из сторон передает вещь взаймы, а другая принимает ее в качестве дара, то, несмотря на обоюдное намерение сторон перенести право собственности, желаемый эффект (результат) не наступит, ибо отсутствует согласованное (разрядка автора. - К.С.) волеизъявление об основании (каузе) передачи вещи (iusta causa traditionis)" (Хаскельберг Б.Л. К вопросу о правовой природе традиции: Сб. ст. к 55-летию Е.А. Крашенинникова. Ярославль, 2006. С. 131). На мой взгляд, это совершенно корректное изложение отношения к действию традиции, установленное ГК РФ.

На почве этой коллизии глоссаторы, а вслед за ними юристы Нового времени разработали три возможных подхода к передаче собственности: каузальный (присущий и нашему праву), абстрактный (сформулированный Савиньи и затем воспринятый германским правом в фикции вещного договора) и концепцию "воли на передачу собственности" даже при путативном (воображаемом) основании <1>.

--------------------------------

<1> Проблема подробно изложена в книге Л. ван Влита.

Дернбург, как и большинство немецких цивилистов, полагает, что передача "считается абстрактной тогда, когда она совершается во исполнение сделки, заключенной в прошлом или относимой к прошедшему. Вследствие этого ошибочная уплата несуществующего долга не дает права на виндикацию, которую можно было бы предъявить и против третьих приобретателей, а только на кондикцию, по которой отвечает лишь получатель" <1>. Утрата виндикации означает то, что собственность на переданное имущество перешла, хотя основания в действительности и не было. Именно этот аргумент пандектистов о переходе собственности в результате ошибочного исполнения был одним из ключевых при выработке Савиньи теории абстрактного (т.е. независимого от действительности основания) перехода собственности.

--------------------------------

<1> Дернбург Г. Указ. соч. С. 114.

Мы можем видеть, что трудность связана с отпадением или просто сомнительностью основания, в котором на самом деле и коренится источник собственности. Но в этом случае после весьма характерных колебаний германскими юристами был сделан вывод (впрочем, не ставший общепринятым) в пользу перехода собственности и по голой традиции (nuda traditio, по выражению Ульпиана), лишенный, конечно, универсальности и объясняемый практическими удобствами.

Взятая сама по себе передача вещи "как фактическое действие", как "непосредственный физический захват" <1> (по выражению Гегеля) без соглашения о собственности <2> не порождает никакого юридического эффекта, в том числе и возникновения эффекта на стороне получателя владения в том смысле, в каком с ним связываются какие бы то ни было юридические последствия.

--------------------------------

<1> Захват (или завладение) в некоторых случаях имеет технический смысл и отождествляется с оккупацией. В то же время в любом акте получения владения вещи нередко приходится выделять активные действия владельца по установлению господства над вещью без участия или без учета воли предшественника, которые также обозначаются как завладение. Но в этом, обычно теоретическом, контексте это выражение, конечно, не приобретает технического характера.

<2> Для каузальной традиции таким соглашением является договор об отчуждении. Тогда передача должна быть надлежащим исполнением. Это значит, что любое иное получение вещи, которое не охватывается надлежащим исполнением, не порождает права собственности у приобретателя.

Традиция, стало быть, является сделкой постольку, поскольку она направлена на исполнение договора об отчуждении вещи, условия которого определяются за пределами традиции и всегда предполагаются, раз традиция состоялась: ведь не может иметь юридических последствий передача вещи "просто так" - такую ситуацию нужно еще измыслить. На этой почве возникла имеющая сильный казуистический оттенок тема передачи без вещного эффекта, находящая свое оправдание в том, что возвращает нас к происхождению традиции и особенно к тому обстоятельству, что свое волевое содержание, пусть незначительное и всегда одно и то же, традиция получает извне - из иных отношений сторон, обычно предваряющих ее, иногда следующих или предполагаемых (в этом случае предполагаемого основания больше причин считать внешним источником содержания традиции саму систему права).

Известна классическая задача, когда собственник кольца передал его другу, но не для оценки (оценка или осмотр имели юридическое содержание) или иного юридически значимого действия и без намерения передать в собственность, а друг уронил кольцо в реку. Возникает вопрос о последствиях, который в то же время есть вопрос о вещном результате такой передачи, ведь риск случайной гибели вещи следует за правом на вещь.

На современном материале можно привести такой пример. Владелец автомашины, припарковав ее перед складом, передает ключи (а значит, и саму автомашину) хозяину склада с тем, чтобы он мог при необходимости въезда и выезда отогнать автомобиль и затем снова вернуть его на место стоянки. При этом на хозяина склада не возлагается обязанность охранять автомашину. Понятно, что несмотря на передачу автомобиля, у хозяина склада никаких прав на эту вещь из такой передачи не возникнет. Если же машина окажется поврежденной в результате его действий, то возникнет не вещное правоотношение, а обязательственное - из причинения вреда, суть которого не изменится, причинен ли вред во время управления автомобилем или иным способом.

Такая передача без договора о вещи традицией, конечно, не является. Не является традицией и передача вещи по иному договору, кроме договора о приобретении/отчуждении вещи. Передача вещи на время (аренда, хранение и пр.) не влечет вещного эффекта, а создает лишь условное, обязательственное право на вещь, т.е. право к лицу. Это ясно изложено в п. 4 ст. 84 кн. 3 ГК Нидерландов: "Если происходит фактическая передача имущества для исполнения условного обязательства, то приобретается только право, которое попадает под то же условие, что и обязательство". Именно так возникает законное владение, которое вещным правом, конечно, не является.

Голой традицией можно считать только такую передачу, которая в отсутствие договора выступает все же именно как исполнение договора об отчуждении. Практически можно говорить, пожалуй, лишь об ошибочном исполнении (например, продавец, заключивший договор с наследодателем, передает вещь сыну умершего, ошибочно полагая его наследником, хотя на самом деле имеется завещание не в пользу сына и он не является правопреемником покупателя), а также об исполнении незаключенного договора. На базе п. 2 ст. 218 ГК РФ эти ситуации имеют очевидное решение - право собственности у получателя не возникнет. Ведь закон прямо указывает на договор как на основание возникновения собственности. Если договора нет, то одна передача создать собственность не может. В этом и состоит каузальность традиции в российском праве (напомню, так считал и Ульпиан).

Поскольку право собственности из голой традиции не возникает, в российском праве традент имеет возможность предъявить виндикационный иск к получателю, причем последний не имеет возможности сослаться на добрую совесть, так как добросовестность - качество стороны (приобретателя) недействительного договора, а в данном случае договора нет вообще <1>. Недействительный договор, как мы уже говорили, - это юридический факт, имеющий ряд следствий, в том числе добросовестное владение приобретателя.

--------------------------------

<1> Интересно заметить, что известная формулировка ст. 60 ГК РСФСР 1922 г., описывающая ответчика по виндикационному иску как "лицо, которое добросовестно приобрело имущество не непосредственно у собственника", указывает именно на наличие договора, хотя бы и недействительного. Статья 66 того же Кодекса говорит, что "право собственности на вещь переходит на основании договора, заключаемого между отчуждателем и приобретателем". Иными словами, приобретатель - это сторона договора, а не получатель вещи в порядке исполнения договора (модель перехода собственности в силу договора, принятая ГК РСФСР 1922 г., эти понятия не затрагивает).

Возможен и кондикционный иск традента, если были получены, скажем, родовые вещи либо полученное использовано получателем.

Нужно отметить, что в любом случае признание традиции сделкой не означает, что передаваемое по традиции владение вещью тем самым становится правом, раз любая сделка направлена на возникновение (прекращение) права. С. Шевцов рассуждает от обратного и пишет, что традиция не может быть сделкой, поскольку независимо от действительности или недействительности традиции всегда наступает ее эффект: вручение вещи приобретателю <1>. Именно потому, что владение - это не право, возникновение владения нельзя считать юридическим эффектом: факт (т.е. владение) юридическим результатом не является.

--------------------------------

<1> Шевцов С.Г. Передача имущества: проблемы теории и практики // Юридический мир. 2003. N 10. С. 65.

Заметим также, что получение приобретателем незаконного владения не влечет возникновения у него права на вещь; не прекращается в этом случае, как правило, и обязательство из купли-продажи (например, передано арестованное имущество). Вытекающая отсюда возможность ничтожности традиции, однако, также не предрешает еще того, что традиция - сделка.

Выше мы пытались показать, что реституция, как она описана в п. 2 ст. 167 ГК, не применима в качестве последствия порочности исполнения (кроме уже приведенных в связи с неприменением правила п. 2 ст. 167 ГК к исполнению соображений, я бы здесь указал также на то, что исполнение каждого отдельного обязательства всегда отделено от иных актов исполнения иных обязательств по тому же договору и, стало быть, исключает возможность двусторонней реституции в принципе). Но возможны аннулирование действия передачи, лишение этого действия юридического эффекта. Возможность аннулирования, отсутствие юридического эффекта факта не являются свойствами только сделки; нужно иметь в виду, что не всегда требуется признание недействительности действия; во многих случаях отсутствие у действия юридического эффекта доказывается в споре о праве путем указания на порочность действия, без специального судебного признания <1> его недействительности.

--------------------------------

<1> Признание в материальном праве - компетенция суда.

В любом случае традиция является юридическим фактом (природа которого, однако, может быть предметом дискуссии), даже если она совершена во исполнение недействительной купли-продажи (так обычно и бывает): именно факт традиции порождает тогда права и обязанности, предусмотренные п. 2 ст. 167 ГК; если передачи вещи не было, то недействительность сделки влечет совсем иные юридические последствия: прежде всего отпадение прав и обязанностей, того обязательства, на которое была направлена сделка.

Кстати, совершение традиции обнаруживает интересное обстоятельство, важное в сфере действия ст. 302 ГК: традиция как способ утраты владения собственником или законным владельцем не имеет вообще качеств действительности или недействительности, а только различается в том отношении, имелась ли воля на утрату (передачу) владения <1>. Впрочем, имеется в виду не только традиция; передача вещи в аренду или на хранение будет по смыслу ст. 302 ГК утратой владения по воле владельца, однако традицией такое действие, естественно, не будет. Можно заметить, что здесь юридическое значение имеет не направленность воли владельца на юридический результат, а только наличие воли на утрату владения, или, еще точнее, отсутствие внешних действий третьих лиц по получению владения вещью, совершенных помимо воли владельца (хищение, самоуправство), либо потеря вещи. Иными словами, мы вновь обнаруживаем мотив наличия в традиции воли владельца, но в самой малой степени, пожалуй, в меньшей, чем это требуется для сделки. Потому и лишена смысла квалификация этого действия как действительного (недействительного), и закон (ст. 302 ГК) таким образом его не описывает.

--------------------------------

<1> Подробнее этот вопрос рассматривается в главе о владении.

Ничтожная традиция сама по себе, т.е. при действительном договоре об отчуждении, также является, как говорилось, юридическим фактом.

Практически важным остается вопрос: допустимо ли оспаривание передачи как сделки? С. Шевцов, в частности, ссылается на колебания судов в вопросе о возможности оспаривания передачи имущества, совершенной во исполнение действительного договора в то время, когда отчуждение имущества уже было юридически недопустимым, запрещенным либо требовало соблюдения известных условий, например, вследствие введения процедур, предусмотренных законодательством о несостоятельности <1>.

--------------------------------

<1> Шевцов С.Г. Указ. соч. С. 67 - 70.

Для того чтобы разобраться в этом вопросе, нужно все же определить, на что направлена традиция, если считать ее сделкой. Очевидно, что передача во всяком случае направлена на прекращение обязанности должника по передаче вещи. Понятно, что воля должника выражает его интерес, а его интерес состоит не в том, чтобы наделить приобретателя правом собственности, а в том, чтобы освободиться от пут обязательства, исполнив его. Гай, обсуждая действие традиции, точно указывает, что "тот, кто дает в намерении заплатить, скорее хочет прекратить обязательственное отношение, чем заключить" <1>. Хотя имеется в виду обязательственный эффект традиции (его нет), важно, что воля должника на прекращение обязательства оказывается определяющей. Именно эта воля на прекращение обязательства путем исполнения и встречная воля кредитора на принятие исполнения и составляют суть традиции как сделки.

--------------------------------

<1> Гай. Институции. 3, 91. С. 207.

При этом передача выступает и как факт, с которым увязывается возникновение права собственности у приобретателя. Между этими двумя следствиями нет коллизий, и потому возникает соблазн рассматривать их в одной плоскости, как волеизъявление. Однако нетрудно убедиться, что если прекращение обязательства должника отвечает признакам сделки, как они сформулированы в ст. 153 ГК <1>, то возникновение права собственности у приобретателя связано с традицией, которая выступает не столько как волевое действие, сколько как знак, важный в сфере вещных прав, как последний юридический факт в составе, знаменующем (означающем) возникновение права собственности. При этом такое качество знака может иметь не только традиция, но и иной юридический факт.

--------------------------------

<1> Повторю: тогда, когда мы обсуждаем применение реституции, мы видим, что квалификация традиции как сделки вызывает сомнения.

Сопряжение обязательственных и вещных прав, как мы могли уже убедиться, всегда требует осмотрительности. Значение традиции в сфере вещных прав имеет силу не только для участников договора об отчуждении вещи, но и для третьих лиц, у которых никаких новых прав и обязанностей при этом не возникает; для них традиция не имеет значения сделки. Понятно, что это наделение традиции функциями знака в каждом конкретном договоре случайно. Поэтому возможны и иные частные решения, подчеркивающие, что для возникновения права собственности важен только договор об отчуждении, а иной факт, имеющий роль знака, фиксирующего момент перехода собственности, может и не носить природы волеизъявления, сделки (скажем, истечение срока). Следовательно, традиция имеет качество знака перехода собственности не потому, что она является сделкой, но потому, что является фактом, как об этом подробно говорилось в предыдущих главах, лишь в силу сложившегося в данном правопорядке юридического механизма, не зависящего от воли сторон, которые сами лишь подчинены этим механизмом, играют в нем отведенные им роли.

Возникновение права собственности у приобретателя увязывается не с волей отдающего, а с тем значением, которое правопорядок придает акту передачи. В этом плане следует отметить, что стороны могут передвинуть значение передачи на другой факт, хотя лишены возможности вовсе отменить механизм перехода права собственности, который состоит в придании соответствующего значения тому или иному юридическому факту. Собственно говоря, сам этот механизм и состоит в том, что известному факту придается сторонами или законом качество знака перехода права собственности и в силу этого он становится соответствующим юридическим фактом. Уже только то, что знаками перехода права собственности могут быть самые разные факты, не дает возможности рассматривать традицию как акт, которому имманентно свойство передачи собственности по ГК РФ, и тем более как акт, всегда достаточный для отчуждения вещи.

Изложенное позволяет прийти к выводу, что в качестве сделки традиция может выступать лишь как действие, направленное на прекращение обязательства по передаче вещи, с теми сомнениями, которые связаны с последствиями ее недействительности.

В то же время передача имущества не может быть отождествлена с договором об отчуждении вещи. Следовательно, традиция не может быть аннулирована по тем основаниям, которые затрагивают договоры об отчуждении вещи. Однако в том случае, когда соответствующими нормами или судебными актами установлены запреты на совершение определенных действий: передачу имущества, совершение платежей, регистрацию перехода прав и т.д., - то именно эти запреты и являются надлежащими основаниями для аннулирования действия актов, совершенных в их нарушение. Технически такие запреты могут выступать как запреты на исполнение договора, на принятие исполнения либо как запреты на определенные действия (прием-передачу имущества, выселение и др.) без указания на их место и роль в обязательстве.

Б.Л. Хаскельберг справедливо замечает, что "возможность признания передачи недействительной может показаться нереальной, поскольку подобные случаи встречаются на практике весьма редко" <1>. С этим автором можно согласиться и в том, что традиция имеет вспомогательное значение <2>, а из этого вытекает, что она будет оспариваться вместе с основным договором, как обычно и происходит. Поэтому следует поговорить лишь о тех ситуациях, когда недействительность традиции не вытекает из недействительности каузы, т.е. традиция порочна при действительном договоре об отчуждении.

--------------------------------

<1> Хаскельберг Б.Л. К вопросу о правовой природе традиции. С. 122 - 123.

<2> Там же. С. 133 - 134. Автор ссылается на взгляды М.М. Агаркова и Е.А. Флейшиц об основной и вспомогательной сделках.

Попробуем представить, как может оспариваться традиция сама по себе. Если считать ее сделкой, то мы должны вспомнить, что не может быть интереса в оспаривании ничтожной сделки самой по себе (а недействительная традиция могла бы быть лишь сделкой ничтожной).

Интерес может состоять только в применении последствий недействительности (ст. 166 ГК). Мы должны прийти к выводу, что оспаривание традиции не может преследовать цели возврата переданного имущества отчуждателем. Реституция, как она описана в п. 2 ст. 167 ГК, не допускает возврата имущества от одной из сторон без обсуждения исполнения того же договора другой стороной. Но тогда предметом спора будет не традиция, т.е. исполнение договора только отчуждателем, а исполнение в целом, обеими сторонами. Однако мы ведь рассматриваем гипотезу действительного договора, когда реституция не допускается.

Но еще важнее другое. Если традиция - действие по исполнению обязательства, то спор о недействительности традиции непременно будет спором об исполнении договора, о том, является ли исполнение надлежащим. В этом споре оценка традиции, конечно, будет вестись в рамках спора об исполнении договора, и отдельное оспаривание акта передачи не представляет интереса, подлежащего защите судом.

Если же традиция - действие по наделению правом другой стороны (хотя этот эффект присущ не только традиции, как уж говорилось <1>), то спор о недействительности традиции станет спором о праве. На самом деле этот спор также будет спором об исполнении: если обязательство о передаче вещи в собственность исполнено надлежаще тем имуществом, которое было предметом договора, то право у приобретателя возникло. Оно возникает даже и при известных отклонениях от модуса исполнения (скажем, при досрочном исполнении или исполнении не в том месте, где должно быть исполнено, когда исполнение принято кредитором, при исполнении третьим лицом без указания должника <2> и т.д.).

--------------------------------

<1> Если стороны, скажем, увязали переход права собственности с платежом, то спор о праве будет иметь своим предметом доказывание совершения платежа.

<2> Последний вариант обсуждается, в частности, С.В. Сарбашем (см.: Сарбаш С.В. Исполнение договорного обязательства. М., 2005. С. 137 - 139).

Если традиция совершена во исполнение незаключенного договора либо ошибочного исполнения действительного договора, то ее ничтожность также не составляет самостоятельного интереса. Спор будет вестись об истребовании вещи, и традиции будет даваться оценка как одному из фактов, лежащих в основании иска, равно как и в основании возражений против иска. Основным вопросом будет, в силу п. 2 ст. 218 ГК, доказывание наличия или отсутствия договора об отчуждении вещи между традентом и получателем. Невозможно также истребовать вещь, чтобы сразу вернуть ее - такой интерес не подлежит защите.

Если же спор будет спором о кондикции (что нередко бывает по поводу имущества, полученного по незаключенной сделке или при ошибочном исполнении), то и вовсе отношения сторон выйдут за рамки одной только передачи. Будут обсуждаться все имущественные взаимоотношения сторон, чтобы выяснить, имело ли место обогащение и в чем оно состоит. Действительность, а равно и недействительность передачи в этом случае, как известно, значение утрачивает, и самостоятельного иска по этому поводу быть не может.

Итак, мы, кажется, не обнаруживаем ситуаций, когда интерес отчуждателя или приобретателя дает ему иск о признании традиции ничтожной самой по себе; мы не видим и того, что ничтожная традиция влечет какие-либо собственные имущественные последствия. В то же время доказывание порочности (в том числе фиктивности) традиции может иметь место в спорах о праве на имущество и об истребовании имущества. Главным образом будет доказываться ненадлежащее исполнение или неисполнение договора об отчуждении вещи. Это позволяет предположить, что спор о квалификации традиции в качестве сделки едва ли имеет практическое значение.

Известная сотворенность традиции, ее неравность самой себе, когда она выступает и как передача вещи в силу обязательства, и как знак перехода собственности, порождает ряд неразрешимых или трудноразрешимых вопросов, расположенных на ее периферии и нуждающихся в прямом указании закона. К таким, например, относится вопрос: почему право собственности на вещь, переданную комиссионеру, возникает непосредственно у комитента? Этот вопрос Г.Ф. Шершеневич считал не имеющим удовлетворительного решения <1>. Сюда же можно зачислить и трудности с передачей права на акции <2> или непосредственное возникновение права (общей) собственности у участников товарищества в силу одного только образования имущества в сфере действия этого договора.

--------------------------------

<1> Шершеневич Г.Ф. Учебник торгового права. М., 1994. С. 208. В предыдущих главах указывалось на связь этого суждения Г. Шершеневича с теорией вещного договора, в рамках которой на самом деле автоматическое возникновение собственности комитента на вещь, находящуюся во владении комиссионера, не получает решения. Попытки сконструировать некое правомочие, передаваемое комиссионеру комитентом, не оказались удачными, как я пытался показать. В то же время вне рамок теории вещного договора вопрос, кажется, может быть решен.

<2> Вестник ВАС РФ. 1994. N 11. С. 75.

Перечисленные случаи (а ими не исчерпываются возможные коллизии, возникающие при квалификации традиции как соглашения об отчуждении вещи) позволяют оценить преимущества юридического механизма, в центре которого помещен юридический факт как знак, с которым позитивный закон связывает переход права собственности, оставляя соглашению сторон исключительно обязательственное, а не вещное действие. В рамках этого механизма традиция, впрочем, не превращается в бесцветную фазу, а сохраняет, благодаря свойствам юридического факта, качество знака перехода собственности при умолчании закона или сторон договора.

Поскольку гражданский оборот спонтанно разлучает собственность и владение, то приходится признать, что собственность без владения столь же неизбежна, сколь неизбежно владение без титула.

Сама эта ситуация - плод не столько права естественного, которое, конечно, не может воспринимать собственность без владения вещью как норму, сколько права позитивного, которое признает ситуации владения без титула и собственности без владения во многих случаях. Иначе право могло бы разрушиться вследствие системных противоречий.

Но раз речь идет о праве позитивном, можно наблюдать национальные особенности в решении тех или иных специфических вопросов соотношения собственности и владения.

Среди них несомненный интерес представляет вопрос о праве собственника на отчуждение в тех случаях, когда он лишен владения и не может никаким образом его восстановить. Совершенно ясно, что интерес этот - преимущественно практический; теория вынуждена обсуждать данную проблему под явственным эмпирическим давлением.

Речь идет, конечно, главным образом о купле-продаже, но затрагивается также и право передачи в залог. Ведь залог, имея возможность следования, сохраняется и при передаче вещи третьим лицам. Здесь можно опереться на положение Дигест: "Что может быть предметом купли и продажи, то может быть и предметом залога" <1>, поскольку продажа - способ реализации залога. Это правило получило прямое подтверждение в Постановлении Президиума ВАС РФ, указавшего, что "одним из существенных признаков договора о залоге является возможность реализации предмета залога", которая "осуществляется путем продажи заложенного имущества с публичных торгов" <2>.

--------------------------------

<1> Дигесты. 20.1.9. С. 329.

<2> Вестник ВАС РФ. 1996. N 10. С. 69. Впрочем, по мнению А. Рубанова, такое ограничение, как возможность реализации с публичных торгов, из закона не вытекает; предметом залога могут быть вещи (и не могут быть деньги в безналичной форме) или права (Рубанов А. Залог и банковский счет в договорной практике // Хозяйство и право. 1997. N 9. С. 117).

Если совершена купля-продажа без владения, то, кажется, прямых оснований считать ее ничтожной, как это допустимо, если у продавца нет собственности, не имеется (если продавцом скрыто отсутствие владения, то покупатель имеет соответствующий иск об обмане, а сделка только оспорима; здесь невозможно и условие о переходе собственности к покупателю до передачи вещи, так как это условие допустимо, лишь пока владение сохраняет продавец).

Однако, не получив владения, покупатель приобретает не собственность, а титул покупателя, обязательственное право, которое позволяет ему заявлять требования лишь к продавцу <1>. (Конечно, проблемы совсем не будет, если продажа совершена под отлагательным условием передачи утраченного владения.)

--------------------------------

<1> Рассматривая иск лица, купившего квартиру на торгах, о выселении лица, занимавшего купленную квартиру, суд обоснованно не признал покупателя собственником, поскольку после купли-продажи он не получил владения, "квартира никогда ему не передавалась" (Бюллетень Верховного Суда РФ. 1998. N 6. С. 7 - 8).

Судебная практика дает характерный пример этому правилу.

АОЗТ "ТПК "Российское пиво" поставило ИЧП "Дорога в жизнь" оборудование мини-пивоварни стоимостью 30 млн. руб., а последнее приняло его; в дальнейшем стороны составили акт приема-передачи имущества. Не имея средств на оплату оборудования, покупатель заключил договор о сотрудничестве с ТОО "Геба". По условиям этого договора стороны договорились о создании товарищества с ограниченной ответственностью, причем ТОО "Геба" принимало на себя права и обязанности по договору поставки мини-пекарни, в том числе и по оплате, от ИЧП "Дорога в жизнь". ТОО "Геба" перечислило сумму поставщику, но убедившись, что оборудование не передано, предъявило иск об истребовании имущества.

Судом иск был удовлетворен. Решение было отменено, и Президиум ВАС РФ указал, что суд ошибочно посчитал собственником спорного имущества ТОО "Геба", которое уплатило за него обусловленную цену. Кроме того, следовало учесть, что в судебном заседании виндикационный иск был изменен на требование об определении доли в общей долевой собственности, возникшей в результате совместного приобретения спорного имущества <1>.

--------------------------------

<1> Вестник ВАС РФ. 1998. N 5. С. 21 - 22.

Конечно, замена на стороне покупателя в договоре купли-продажи сама по себе никак не может повлечь возникновения собственности, если новый покупатель не получил имущества. Здесь - главный и наиболее практически существенный мотив отмены решения. Но сомнительно также, что возникла и общая долевая собственность. В товариществе с ограниченной ответственностью такого рода прав у учредителей, как известно, не возникает.

Общая собственность, впрочем, может возникнуть при солидарности на стороне покупателя, и тогда действительно получение имущества одним из соучастников на стороне покупателя порождает собственность у всех, но в данном случае действия сторон были направлены, как можно судить, не на установление такой солидарности, а именно на замену стороны в договоре; ведь если следовать буквальному смыслу заявленного истцом требования, то его доля должна быть определена пропорционально его имущественному участию, а оно составляло 100% покупной цены; в этом случае общая собственность никак не получается.

В другом случае собственник - предприниматель Ярков передал мукомольный комплекс акционерному обществу "Боровская птицефабрика". После этого предприниматель Фурманов, выступая как кредитор Яркова по договору займа, обеспеченному также залогом мукомольного комплекса, заявил виндикационный иск к АО "Боровская птицефабрика", сославшись на то, что заложенное имущество передано ему по акту передачи. ВАС РФ верно указал, что "не могло возникнуть право собственности у истца на основании акта приема-передачи имущества, поскольку фактически имущество не было ему передано и, следовательно, условие перехода права собственности, предусмотренное ст. 223 ГК, не выполнено" <1>. Этот пример позволяет убедиться также в том, что несовершение продавцом, отчуждателем традиции из-за того, что вещь находится у третьего лица, исключает виндикацию от имени кредитора не только потому, что он не смог стать собственником, но и потому, что третье лицо обычно, как и в данном случае, является законным владельцем.

--------------------------------

<1> Вестник ВАС РФ. 2000. N 5. С. 37. Конечно, суд указал также на то, что реализация залога не может осуществляться путем прямой передачи заложенного имущества кредитору.

Отчуждение увязывается с передачей вещи (традицией), которая с тех пор, как она была установлена в этом качестве римским правом, может считаться некоторым универсальным способом переноса собственности.

Это значение традиции как общего правила <1>, естественно, привело к тому, что переход собственности без передачи вещи должен быть специально оговорен. В этом смысле можно указать на constitutum possessorium (когда прежний собственник по соглашению продолжает держать вещь у себя), traditio brevi manu (когда приобретатель уже владеет вещью) <2>, а также на вручение документа. Влиянием традиции можно также объяснить выделение таких форм продажи, как удержание титула до оплаты (lex comissoria), залог неоплаченного товара и т.п. модусы, созданные для примирения обязательственного и вещного эффекта передачи.

--------------------------------

<1> Известные отклонения от правила традиции (имеется в виду прежде всего ФГК) возникли именно как отклонения от традиции. Л. ван Влит показывает, что именно практика постоянного применения модуса отсроченной передачи (constitutum possessorium) в сделках с недвижимостью во Франции в XVII - XVIII вв. привела в конечном счете к решению считать моментом перехода права собственности соглашение, а не передачу. Иными словами, постоянное исключение из правила привело к приданию исключению силы правила. Но такое развитие предполагает первоначальное правило.

<2> Г.Ф. Шершеневич объединяет эти формы тем общим, что здесь "передача представляется излишней" (Шершеневич Г.Ф. Учебник русского гражданского права. С. 184).

Владелец должен быть собственником (или иметь полномочия от собственника), чтобы совершить передачу любым образом.

Но способен ли невладеющий собственник к традиции? Дернбург пишет, что "отчуждение возможно только или если отчуждатель сам владеет, или если он может обязать третье лицо к совершению передачи. При отсутствии этих условий отчуждателю только остается уступить приобретателю свои иски, в частности, виндикацию. Если вследствие такой уступки исков цессионарий делается владельцем вещи, то это равносильно традиции" <1>.

--------------------------------

<1> Дернбург Г. Указ. соч. С. 115; ср. с § 931 ГГУ: "Если вещью владеет третье лицо, то ее передача может быть заменена соглашением, по которому собственник уступает приобретателю свое требование о выдаче вещи".

Этот механизм может иметь практическое значение и в нашем праве. Верховный Суд РФ разъяснил: "Если по закону иностранного государства, в котором осуществляет свою деятельность страховая компания, к страховщику перешло право собственности на автомобиль, в связи с хищением которого его собственнику выплачено страховое возмещение, страховщик вправе на основании ст. 302 ГК истребовать автомобиль от добросовестного приобретателя.

Переход к иностранному страховщику права собственности на застрахованное имущество и права истребования его от добросовестного приобретателя в названном случае соответствует и положениям ст. 965 ГК. В силу п. 1 ст. 965 ГК, если договором имущественного страхования не предусмотрено иное, к страховщику, выплатившему страховое возмещение, переходит в пределах выплаченной суммы право требования, которое страхователь (выгодоприобретатель) имеет к лицу, ответственному за убытки, возмещенные в результате страхования. Как следует из названия ст. 965 ГК, такой переход происходит в виде суброгации, т.е. путем перемены лиц в обязательстве, в том числе в обязательстве о возврате первоначальному собственнику похищенного у него" (Обзор судебной практики Верховного Суда РФ за первый квартал 2000 года // Бюллетень ВС РФ. 2000. N 9).

Конечно, рассуждения ВС РФ в той части, в которой говорится, что право на виндикацию - это право требования, предусмотренное ст. 965 ГК, принять невозможно по очевидным причинам; тем не менее право на виндикацию в принципе может, видимо, стать предметом цессии при соответствующих изменениях в ГК РФ. Для этого вовсе не нужно делать фантастическое допущение, будто виндикационный иск - разновидность обязательственного права, а прямо допустить уступку этого иска в качестве вещного требования. Нужно подчеркнуть, что предметом цессии может быть именно право на виндикационный иск, но никак не право собственности.

Поскольку здесь затронут механизм § 931 ГГУ, имеет смысл уточнить, что в отличие от первоначального понимания, которое видно из буквального содержания этой нормы, право собственности переходит вместе, потому можно сказать - посредством уступки виндикации (уступка виндикации играет в этом случае роль традиции), тогда как в XIX в. считалось, что право на иск само по себе может быть предметом передачи. Впоследствии доктрина пришла к выводу, что право не может существовать без иска, равно как и иск без права. Поэтому оговорка, что право собственности возникает у приобретателя в момент получения вещи от (незаконного) владельца, а не в момент получения права на виндикацию, ныне не всеми считается корректной <1>.

--------------------------------

<1> Подробнее см.: Van Vliet Lars Peter Wunibald. Transfer of Movables in German, French, English and Dutch Law. Ars Aequi Libri, 2000. P. 59.

Цессия права на виндикацию по ГК РФ, однако, невозможна, поскольку по смыслу ст. 382 Кодекса цессия ограничена сферой обязательств и, следовательно, неприменима к вещным правам <1>.

--------------------------------

<1> Даже в тех случаях, когда ответчик по виндикации известен, право требования вещи из чужого владения не становится обязательственным; тем меньше оснований считать его обязательством, когда неизвестно, у кого находится вещь в данный момент и у кого она будет в момент заявления иска. Незаконный владелец не имеет обязанности вернуть вещь собственнику, как об этом уже говорилось.

Несмотря на очевидность этих положений, в последнее время высказывается мысль, что раз право собственности может быть передано не в момент передачи, то оно может быть передано и при заведомой невозможности для собственника совершить традицию, передать вещь. Нередко предлагается передавать собственность на манер цессии в тех случаях, когда невозможно забрать вещь у покупателя. Мотивируется это свободой договора <1>.

--------------------------------

<1> Впрочем, насколько можно судить из примечания к норме п. 1 ст. 223 ГК, В.В. Бердников полагает, что применительно к имуществу, право собственности на которое возникает в момент регистрации, возможность сторон избрать иной, кроме традиции, способ перехода собственности исключена (см.: Бердников В.В. Распорядительная сделка как способ изменения имущественно-правового положения лица // Законодательство. 2002. N 3. С. 34).

Можно указать также на предложение Н. Марьянковой допустить возможность "на основе системы договоров - инвестиционного (долевого участия) и последующих договоров цессии передачи не только обязательственного права - права требования (передачи квартиры, квадратных метров, доли), но и права собственности - вещного права на долю объекта строительства в натуре" <1>.

--------------------------------

<1> Марьянкова Н. Споры из договора долевого участия в строительстве // ЭЖ-Юрист. 2003. N 1. С. 7. В этом случае механизм цессии, видимо, объясняется тем, что обладатель права лишен не только владения, но и возможности владения до завершения строительства.

Прежде чем оценить эти предложения, следует отметить, что речь идет о вещах индивидуально-определенных. Родовые вещи до передачи вообще не могут оказаться в собственности третьего лица, так как сама передача - это и есть способ выделения и тем самым превращения вещей, определенных родовыми признаками, в вещи индивидуально-определенные. Другие способы выделения вещей, такие, например, как размещение на особое хранение, использование особой тары или упаковки, маркировка и т.п., предполагают наличие связи с владельцем, а именно эта связь в нашей гипотезе и исключается. Исследуемая задача, стало быть, ограничивается продажей недвижимости и некоторых иных столь же определенных вещей. Ценные бумаги, в том числе именные акции, далеко не всегда оказываются среди таких вещей <1>, поскольку достаточно легко смешиваются в обороте с акциями, имеющими те же реквизиты, и обезличиваются.

--------------------------------

<1> Нельзя здесь не заметить, что применительно к обороту акций мы в большинстве случаев лишены возможности говорить о раздельном бытии фактического владения акцией и права на акцию. Тот, кто является ответчиком по виндикационному иску акционера (при всей условности применимости виндикации, как и прочих вещно-правовых инструментов к ценным бумагам и особенно к акциям), на самом деле - лицо, указанное в реестре, т.е. предполагаемый обладатель права, а не фактический владелец. Те редкие случаи, в которых спор идет о бумагах, владелец которых никак не легитимирован, в том числе хотя бы и спорной записью, очевидно не представляют интереса для нашей проблемы (подробнее см.: Степанов Д. Вопросы теории и практики эмиссионных ценных бумаг // Хозяйство и право. 2002. N 5. С. 79 - 80).

Именно то, что владение акциями - понятие вполне иллюзорное, и позволило законодателю применить к любому обладателю права на акцию термин "владелец", который здесь означает "имеющий титул", т.е. приобретает значение, буквально противоположное своему классическому смыслу.

На мой взгляд, все допущения передачи собственности без вещи не кажутся убедительными уже потому, что игнорируют разделение прав на вещные и обязательственные и соответственно невозможность путем договора изменить строй вещных прав. Как представляется, не отвечают они и точному смыслу п. 1 ст. 223 ГК, который предусматривает иные, кроме традиции, способы возникновения права собственности, не столько как альтернативные, сколько как усложняющие юридический состав для перехода собственности <1>. Более точной в этом смысле представляется норма ст. 30 Конвенции Организации Объединенных Наций о договорах международной купли-продажи товаров: "Продавец обязан поставить товар, передать относящиеся к нему документы и передать право собственности на товар в соответствии с требованиями договора и настоящей Конвенции". Видно, что обязанность передать право собственности существует наряду с традицией, а не вместо нее (аналогична и формулировка § 433 ГГУ) <2>.

--------------------------------

<1> Ср.: "Диспозитивность правил о переносе права собственности в правопорядках, где действует система передачи, заключается в возможности использования предусмотренных законом суррогатов традиции, а не в свободном отступлении от общего правила" (Церковников М.А. Приобретение права собственности на движимые вещи посредством соглашения: французский и российский опыт // Вестник гражданского права. 2009. N 3 (9). С. 112). В целом соглашаясь с этой позицией, я бы все же охарактеризовал ее как слишком жесткую (а эта жесткость - следствие преувеличения особенностей французского способа передачи права собственности). Полагаю, что нет препятствий для использования таких условий купли-продажи, как переход права собственности против платежа или на определенную дату (что не является суррогатом традиции), и в нашем праве, но при обязательном условии возможности передачи (или уже состоявшейся передачи покупателю, что то же самое). Это значит, что условие о передаче вещи, даже если момент перехода права собственности приурочен к иному факту, должно обязательно иметься в договоре купли-продажи и быть исполнимым.

Впрочем, далее М. Церковников высказывается в пользу достаточно широкой диспозитивности правила традиции (Указ. соч. С. 126 и сл.)

<2> К сожалению, ст. 456 ГК может быть истолкована в том смысле, что кроме традиции возможен и иной способ исполнения купли-продажи, в том числе - главной обязанности продавца по передаче вещи в собственность покупателю.

Хотя собственность и может в известных случаях отрываться от владения, эти случаи всегда расцениваются как исключительные. Но дело не только в этом. Отрыв собственности от владения выводит вещь за рамки товарного оборота. Это вполне понятно. Но следствием этого оказывается и другое обстоятельство - вещь выходит и за рамки гражданского оборота. Это означает, что собственник, потерявший владение, утрачивает и свои распорядительные возможности. Он еще может совершать сделки, обязываться, но уже не может передавать право <1>.

--------------------------------

<1> В одной из последних по времени европейских кодификаций гражданского права (1994 г.) предпринята попытка выразить значение передачи возможно более общим образом. Речь идет о разд. 4 кн. 3 ГК Нидерландов. Здесь, во-первых, избран термин "имущество", охватывающий любые права. Во-вторых, любая передача описана как "правопреемство" - универсальное, простое или особое (уступка, приобретательная давность, экспроприация).

По интересующему нас вопросу ГК Нидерландов указал в ст. 84 разд. 4 "Приобретение и потеря имущества" кн. 3: "1. Для передачи имущества требуется предоставление его в распоряжение на основании действительного порядка правопреемства, совершенного лицом, у кого есть право распоряжаться этим имуществом.

2. Имущество должно быть описано с достаточной определенностью в порядке правопреемства на право передачи.

3. Сделка, предметом которой является передача имущества с гарантией или которая не предусматривает владения имуществом после передачи его приобретателю, не является совершенной в действительном порядке правопреемства на право передачи этого имущества" (Гражданский кодекс Нидерландов. Кн. 2, 3, 5, 6 и 7 / Пер. М. Ферштман. 2-е изд. Лейден, 2000. С. 199 - 200).

При том что вещь и право здесь не противопоставляются, а, напротив, скорее объединяются в понятии "имущество", которое все же не остается всегда равным самому себе, можно заметить достаточно определенно выраженное отрицательное отношение к конструкции передачи права без передачи владения. На это именно и указывает то, что без передачи владения сделка не переносит права, "не является совершенной в действительном порядке правопреемства на право передачи имущества".

Л. ван Влит, обсуждая данную проблему, приводит такой казус.

Писатель Дилан Томас передал свое новое произведение издателю. Издатель принял произведение к печати и вернул рукопись автору. Спустя некоторое время Дилан Томас, уезжавший в США, позвонил издателю и сообщил, что он потерял рукопись. Издатель успокоил встревоженного автора и привез ему одну из снятых в издательстве копий рукописи прямо на вокзал. Писатель был так обрадован, что решил подарить рукопись издателю, о чем и объявил ему.

Издатель вспомнил, куда пошел автор со своей рукописью из издательства, и в одном из предполагаемых мест, которые тот мог посетить, рукопись была найдена. Издатель взял ее себе.

После смерти автора один из его наследников потребовал выдать ему рукопись и заявил, что дарение в сложившейся ситуации не могло считаться правомерным. Суд не согласился с истцом и решил, что дарение могло иметь место. Но право собственности у ответчика возникло лишь в тот момент, когда он нашел и взял в свое владение потерянную рукопись.

Это дело показывает, что хотя собственник и может обязаться, заключить договор без возможности передачи владения, собственность тем не менее передаваться таким образом не может.

Здесь, видимо, сказывается то, что передача собственности подчинена не только воле сторон, но и, как показано выше, правопорядку. Применительно к механизму правопреемства мы говорили, что стороны вправе выбрать тот или иной факт, обозначающий переход собственности, но не вправе вовсе не выбирать никакого факта. Но и эта свобода ограниченна. Оказывается, что правопорядок может вовсе лишить собственника права присваивать какому-либо факту значение передачи собственности, если среди этих фактов заведомо не может быть передачи. Рационально это объясняется тем, что само право создать собственность приобретателю дается правопорядком лишь тому лицу, которое может заключить и исполнить договор купли-продажи. Применительно к проблеме правомочия на отчуждение я сформулировал этот тезис как универсальный (для российского права, конечно).

Поскольку позитивное право, закон признает незаконное владение (а он его признает, что следует из ст. ст. 302, 234 ГК), отрыв владения от собственности приводит к тому, что физическое воздействие собственника на вещь оказывается за пределами позитивного права, т.е. считается неправомерным (самоуправным); напротив, физическая власть незаконного владельца юридически признается и защищается.

В этом решающем пункте ставится и разрешается вопрос: возможен ли оборот прав отдельно от оборота вещей?

Гражданский оборот направлен именно на владение вещами без отрыва от прав на эти вещи <1>. По-другому это формулируется как принципиальное совпадение товарного и гражданского оборота. Это легко понять. Нет никакой ценности <2> в отдельном обороте прав и вещей. Ничего, кроме хаоса, такая ситуация удвоения <3> не даст. Хозяйственный смысл имеет только такой оборот, когда владение не отрывается от прав на вещь, и наоборот. Если возникает их принципиальный, невосстановимый обычными юридическими средствами разрыв, то останавливается и обращение вещи, и обращение права: незаконный владелец ждет, пока не станет собственником (например, по приобретательной давности), а собственник ждет, пока не вернет владения или не утратит собственности <4>. Паралич оборота здесь безусловно предпочитается законом умножению раздельного бытия права и владения, т.е. умножению имущественного и экономического хаоса.

--------------------------------

<1> Частным проявлением этой направленности является презумпция собственности в лице владельца.

<2> Ценности нет и в буквальном смысле: для владельца его вещь оказывается лишенной цены, поскольку он не имеет возможности ее продать.

<3> Поскольку речь идет об обороте вещей, видимо, нельзя избежать обсуждения феномена удвоения в той или иной форме. Например, В. Слыщенков говорит о двойственности вещных эффектов традиции: "установлении непосредственного господства над вещью и возникновении права собственности" (Слыщенков В.А. Передача (traditio) как способ приобретения права собственности // Ежегодник сравнительного правоведения. 2001. М.: Норма, 2002. С. 164). Кажется, что возникновение владения - все же не вещный эффект, в противном случае пришлось бы владение считать вещным правом; остается, таким образом, лишь эффект возникновения собственности. Впрочем, и В. Слыщенков стремится разрешить свой вопрос не в пользу двойственности эффекта традиции.

<4> Специальные механизмы смягчения этой парализующей ситуации - уменьшение приобретательной давности до мгновения (движимости) (§ 932 ГГУ, п. 1 ст. 86 кн. 3 ГК Нидерландов) либо, напротив, неограниченная доброй совестью виндикация (недвижимости) - лишь подчеркивают наличие самой ситуации, требующей специального регулирования.

Совершенно очевидно, что оборот в такой ситуации не только юридически невозможен, но невозможен по всем практическим, жизненным основаниям: поскольку незаконный владелец не находится в какой-либо юридической зависимости от собственника и потому не обязан выполнять его указания, он не будет передавать вещь лицу, которое ему указано собственником. Стало быть, распорядительные способности собственником фактически утрачены; но если владелец не имеет права собственности, в том числе права на стоимость вещи, то полученная им от любого лица плата за вещь оказывается неосновательным обогащением и должна быть передана собственнику, следовательно, и у владельца нет распорядительных возможностей. Мы уже не говорим о том, что покупатель, получивший вещь от незаконного владельца, рискует потерять и саму вещь, не получив на нее никакого права. Таким образом, одновременная остановка оборота незаконно полученной вещи и остановка оборота прав на нее - не столько законодательный прием, сколько единственно возможное неизбежное следствие отрыва собственности от владения.

В этот иногда достаточно длительный период сохраняются лишь те возможности эксплуатации вещи, которые не связаны с ее оборотом. Некоторые из них имеет и собственник.

Например, ГК РФ сохраняет за собственником возможность получения через иск к владельцу стоимости неосновательного обогащения, как минимум, в размере арендной платы за вещь <1>, хотя и остается впечатление, что в целом вся ситуация не привлекла достаточного внимания законодателя. Хозяйственный смысл такого иска видится в понуждении владельца к нормальной эксплуатации вещи. Однако такое воздействие, конечно, крайне ограниченно по сравнению с полнотой собственности. Не говоря уже о том, что те же цели могут с определенной эффективностью, впрочем, конечно, более низкой, чем любая частная инициатива, достигаться публично-правовыми средствами, например налогообложением лица, эксплуатирующего имущество <2>, право собственности никак не может исчерпываться возможностью воздействия на третьих лиц с целью эффективного использования имущества.

--------------------------------

<1> Этот вопрос подробнее рассмотрен далее.

<2> Тот факт, что публичное право не замечает ситуации отрыва владения от собственности, говорит, конечно, о неурегулированности всей этой сферы отношений, как и вообще о слабом интересе законодателя к обороту.

Собственность имеет свое оправдание лишь постольку, поскольку обеспечивает собственнику наиболее полное раскрытие его способностей через его предметную деятельность. Без подчиненного воле, т.е. личности, собственника воздействия на вещь такие способности, вообще говоря, не могут реализоваться. Поэтому собственник всегда имеет интерес в получении своей вещи в свое обладание, и этот интерес признается обществом, предоставляющим собственнику право на истребование вещи от нарушителей владения.

Но в тех случаях, когда интересы оборота, часто конфликтующие с собственностью, приводят к утрате возможности собственника вернуть себе владение, право собственности теряет в значительной мере свои основания. Теперь оно сохраняется лишь постольку, поскольку владелец не стал еще собственником. Право собственности уже не дает собственнику власти над вещью. Права собственника здесь сводятся преимущественно к надзорной функции, функции стимулирования владельца к рачительному пользованию имуществом. Владелец стимулируется и помимо усилий собственника, например, к улучшению вещи или хотя бы к ее сохранению правом приобрести вещь по давности.

Кроме уже упомянутой обязанности владельца выплачивать собственнику неосновательное обогащение, собственник вправе преимущественно перед другими лицами завладеть вещью, оставленной владельцем; соответственно вещи не грозит судьба бесхозяйного имущества. По воззрениям германского права исковая давность для виндикации прерывается каждым отчуждением вещи незаконным владельцем: так обеспечивается запрет на оборот незаконно полученной вещи.

Очевидно, что все эти права собственника отвечают общему содержанию ситуации изъятия вещи из оборота, охраняют сложившееся положение, обеспечивая эксплуатацию вещи вне оборота.

В то же время совершенно не видно причин, по которым в этой ситуации собственнику может быть дано право передать иному лицу свой титул. Если собственник настолько не имеет интереса к вещи, что не требует от владельца компенсации через кондикционный иск, то, вероятно, у него нет и интереса к передаче титула. Ведь само право требования неосновательного обогащения, как любое обязательственное право, может быть предметом цессии. Другие же интересы, в том числе стремление передать бремя собственности <1>, надо полагать, закон защищать не намерен. Иными словами, поскольку вещь изъята из оборота, то исключен и оборот права собственности <2> на эту вещь.

--------------------------------

<1> Бремя собственности продолжает нести собственник, поскольку оно не перешло на владельца. Этот же переход может происходить только в силу закона, так как договор с собственником здесь исключен.

<2> А также, как представляется, и вещных прав, которые как производные от собственности не могут иметь собственной судьбы.

Теперь понятно, что свобода договора не может быть противопоставлена здесь, как, впрочем, и в других случаях, основам оборота, ведь договор в целом - это инструмент оборота.

Правило: отчуждение возможно только или если отчуждатель сам владеет, или если он может обязать третье лицо к совершению передачи, так или иначе подтверждается внутренними системными связями.

В рамках ГГУ, как уже говорилось, возможно отчуждение вещи путем уступки права на виндикацию. Отсутствие в нашем праве возможности такой цессии, конечно, существенно ограничивает возможности собственника, причем основания такого ограничения, вообще говоря, неочевидны. Эта норма нашего ГК РФ, как и ряд других, ограничивает способность невладеющего собственника к участию в обороте.

Но пока право на цессию виндикации отсутствует, у невладеющего <1> собственника нет возможности и отчуждения.

--------------------------------

<1> Можно заметить, что по германскому праву опосредованным владельцем является лицо, занимающее такое положение по отношению к фактическому владельцу, которое позволяет ему определять действия фактического владельца (аналогичны нормы ст. ст. 107 - 110 кн. 3 ГК Нидерландов). Соответственно понятие владения шире, чем простое физическое обладание.

Поскольку ГК РФ исключает цессию права на вещный иск, возникает соблазн предоставить собственнику возможность отчуждения вещи без традиции в рамках договора купли-продажи исключительно волей собственника.

Обсудим возникающие при этом коллизии.

Нельзя не заметить, что такая конструкция тяготеет к ст. 1583 ФГК <1>, в свое время вызвавшей критику Г.Ф. Шершеневича <2>. Но и ст. 1583 ФГК никак не может толковаться в том смысле, что продавец освобождается от обязанности обеспечить владение покупателю <3>.

--------------------------------

<1> Законодательство последнего времени позволяет и в рамках французского права применить удержание титула в сфере банкротства - одной из самых практически важных для обсуждаемой проблемы (см.: Смирнова М.А. Купля-продажа с условием сохранения собственности у продавца // Ежегодник сравнительного правоведения. 2001. С. 185). А ведь сама конструкция удержания титула против оплаты (lex comissoria) возникает именно в рамках традиции.

<2> Шершеневич Г.Ф. Учебник русского гражданского права. С. 184.

<3> Во французском праве право собственности передается покупателю в момент заключения договора. "Но между тем после заключения договора продавец обязан передать владение покупателю с гарантией от эвикции" (Церковников М.А. Указ. соч. С. 114).

Следующий аспект проблемы состоит в том, что для третьих лиц собственником остается владелец, собственность которого презюмируется, либо, если эта презумпция не подтверждена, то лицо, чье владение было нарушено <1>. Кажется, что как раз этот довод легко устраняется возможностью путем записи в реестре публично установить собственником определенное лицо независимо от владения. Именно на этой почве и возникла, видимо, сама идея цессии собственности. Однако нельзя не заметить, что цена, которую придется заплатить за такую возможность, слишком высока: придется признать, что данные реестра не позволяют судить о фактическом владении вещью и о возможности получить это владение. Таким образом, окажется опрокинутой сама основа реестра - достоверное сообщение третьим лицам о сложившемся имущественном положении, поскольку реестр откажется от обычного для оборота предположения о совпадении собственника и владельца в одном лице <2>.

--------------------------------

<1> В. Слыщенков верно отмечает: "Только владелец, фактическая принадлежность имущества которому ясна для третьих лиц (хотя бы он стал только посредственным владельцем имущества, находящегося у третьего лица), может претендовать на приобретение собственности" (Слыщенков В.А. Указ. соч. С. 172).

<2> Нельзя не заметить, что система регистрации - мера, сама по себе направленная скорее против оборота (в защиту права) и обычно оборот затрудняющая, - всегда мыслится все же как средство точного отражения принадлежности определенных объектов. Но вот чтобы реестр сам стал средством оборота прав вопреки фактическому положению объектов этих прав - этого из идеи регистрации никак нельзя извлечь.

Презумпция собственности на стороне владеющего - не просто удобный технический прием (что само по себе немало), но достаточно важный конструктивный элемент оборота, без которого оборот, пожалуй, не может нормально разворачиваться.

Подлежит обсуждению также характер отношений собственника и покупателя, как он представлен в ГК РФ. Поскольку речь идет о вещах родовых, возможность установления на них собственности покупателя без передачи, как уже говорилось, исключена.

А когда речь идет о продаже индивидуально-определенной вещи, отношения продавца и покупателя регулируются ст. 398 ГК: покупатель имеет обязательственное требование к продавцу. Оно утрачивается, лишь если на вещь уже возникло право собственности или вещное право третьего лица. Но в нашей ситуации такого права у третьего лица нет - вещь находится в незаконном владении. Кредитор не может и поменять обязательственное право на вещное. Отказ от истребования вещи из собственности продавца, в том числе вследствие невозможности исполнения договора, дает кредитору лишь право на взыскание убытков. Понятно, что требование убытков исключает какое-либо право на вещь.

Стало быть, покупатель сохраняет обязательственное право, право требования к продавцу. Но это право к продавцу означает сохранение у продавца собственности на товар.

Очевидно, что невозможна ситуация, когда собственником стал покупатель, сохраняющий в то же время требование к продавцу как собственнику той же вещи. Но ничего иного из ст. 398 ГК не вытекает. Именно эта норма, системное значение которой хорошо известно, и венчает анализ нашей ситуации.

Итак, в силу ст. 398 ГК исключена возможность передачи покупателю титула собственника без передачи вещи.

Посмотрим все же, как могла бы быть истребована вещь у незаконного владельца покупателем или продавцом, если, скажем, покупатель вопреки смыслу ст. 398 ГК смог бы как-то получить право собственности.

Во-первых, очевидно, что отпадает возможность истребовать вещь у незаконного владельца <1> единственным легальным способом, т.е. посредством виндикационного иска <2>. Ведь по смыслу ст. 302 ГК обсуждается добрая совесть ответчика, т.е. характер связи владельца с собственником, на момент завладения. Таким образом, гипотеза ст. 302 ГК определенно не предусматривает того, что собственник может измениться после утраты владения, кроме, конечно, случаев универсального правопреемства, когда передачи для перехода права и не требуется (соответственно этот случай выпадает за рамки нашей проблемы).

--------------------------------

<1> Если вещь находится у законного владельца, т.е. у такого лица, которое связано с собственником договором или иным образом владеет по его воле, то собственник, естественно, сохраняет возможность традиции. Эта ситуация, стало быть, выходит за пределы нашего анализа. Кроме цессии требования к законному владельцу собственник может воспользоваться и правилом ст. 313 ГК, т.е. дать указание третьему лицу об исполнении кредитору. Дальнейшая проблематика находится в сфере исполнения обязательства третьим лицом по указанию должника (или исполнения новому кредитору) и специального интереса не представляет.

<2> К тому же выводу пришел В.В. Бердников: "Передача вещи недобросовестным продавцом второму покупателю исключает, согласно ст. 398 ГК РФ, истребование первым покупателем переданной вещи путем виндикации. Очевидно, что указанная норма не делает исключений для приобретения вещного права ни для системы передачи, предусмотренной ГК РФ, ни для системы соглашения, если она будет избрана сторонами или установлена законом.

В аналогичных случаях, по свидетельству И.Н. Трепицына, "французское право предоставляет первому покупателю возможность предъявить виндикационные иски против второго покупателя, а также против каждого владельца, в том числе добросовестного, и против кредиторов продавца, арестовавших купленную, но еще не полученную приобретателем вещь" (Трепицын И.Н. Переход права собственности на движимые имущества посредством передачи и соглашения. Одесса, 1903. С. 263). Такого же подхода придерживаются и создатели ГК Квебека (ст. 1714) (Бердников В.В. Распорядительная сделка как способ изменения имущественно-правового положения лица // Законодательство. 2002. N 3. С. 32).

Наряду с хорошо выраженной идеей различия в национальных системах права нельзя, однако, не заметить, что описывается случай, когда вещь у продавца в момент продажи была даже применительно к французской системе передачи собственности. Именно потому он и назван недобросовестным.

Во-вторых, совершенно невозможно создание любой юридической конструкции виндикации вещи новым собственником с сохранением всех взаимных отношений с незаконным владельцем, всех требований и возражений <1>, без придания этой конструкции иного вида, кроме цессии права на виндикацию.

--------------------------------

<1> Достаточно указать хотя бы на то, что в противном случае придется признать возможность многократного предъявления тождественного виндикационного иска - после каждой сделки о передаче собственности без традиции.

Это подтверждает, во-первых, сделанные выше выводы, но, во-вторых, приводит к другому выводу - о допустимости и уместности введения в наше право цессии права на виндикацию как заменяющего традицию способа передачи собственности. Допущение этого механизма сделает возможной и передачу собственности на украденную или потерянную вещь, когда владелец неизвестен <1>. Такая передача имеет интерес для страховых компаний.

--------------------------------

<1> Л. ван Влит определяет этот случай как "передачу собственности без владельца" ("transfer of thing without possessor") (Op. cit. P. 60). Мне кажется, что скорее следует говорить о неизвестном владельце, поскольку всегда более оправданна презумпция, что вещь находится во владении, чем обратная - что вещь вне человеческого контроля. Ведь даже находящаяся на кладбище автомобилей машина имеет владельца, которому принадлежат права на этот объект. Передаче права на виндикацию не препятствует неизвестность владельца, тем более, что к моменту предъявления иска владельцем может стать иное лицо. Существующая здесь проблема исковой давности связана не с вопросом уступки права, а с более широкой проблемой виндикации вещи от неизвестного владельца.

Конечно, при этом возникнет ряд новых вопросов, например, связанных с правами кредиторов сторон такой купли-продажи <1>, но прежде чем приступить к их рассмотрению, желательно все же обсудить предложенный способ изменения закона. А до таких изменений необходимо исходить из того, что без возможности передачи владения право собственности не может быть передано.

--------------------------------

<1> Нужно заметить, что и в нынешней ситуации права кредиторов собственника, утратившего владение, ГК РФ регулируются весьма приблизительно; между тем это - прерогатива национального законодательства. Европейский суд по правам человека отметил, разрешая жалобу продавца, имущество которого (бетономешалка) было изъято налоговыми органами по долгам покупателя, несмотря на сделанную в контракте оговорку о том, что право не переходит до полной оплаты (lex comissoria): "Обычно продавец и покупатель оба обладают ограниченным правом на имущество (limited property right), защищаемым ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции, но точный объем права, имеющегося у каждой стороны, различается соответственно применяемому праву. В частности, от национального права зависит, до какой степени удержание титула защищается против требований кредиторов покупателя" (дело "Gasus Dosier против Нидерландов").

Что касается "ограниченного права на имущество (или собственности - limited property right)" у обеих сторон, то это не признание расщепления права, как может показаться, а скорее более широкое понимание собственности как вообще имущественных прав (в некоторых делах защита по ст. 1 Протокола дается правам, которые можно рассматривать и как неимущественные).

Хотя в казусе речь идет о законном владении, но и вопросы принадлежности имущества в незаконном владении не могут быть разрешены одними нормами справедливости. Достаточно указать на специфику владения и владельческой защиты по ГК РФ.

Рассмотренные аспекты традиции затрагивают вопрос, который при сравнительно неразвитом обороте сохраняет, пожалуй, лишь академический интерес: вправе ли покупатель вещи, владение которой до передачи утрачено продавцом, виндицировать вещь от третьего лица? Конечно, если собственность переходит в момент передачи вещи, то покупатель, не получив вещи хотя бы на миг, не стал собственником и, значит, не получил виндикационного иска, который имеет только собственник (или законный владелец). Ситуация может быть, однако, усложнена. Например, стороны могут оговорить, что собственность перешла к покупателю до передачи, в момент заключения договора, а вещь затем оказалась утраченной продавцом. Если на то не было воли покупателя, то виндикация у него, стало быть, не только возникла, но и имеет хорошие перспективы. И в этом случае необходимо, однако, чтобы вещь имелась у продавца в момент заключения договора.

Другой вариант виндикации без передачи владения истцу возможен, видимо, в случае приобретения вещи (скорее всего - недвижимой), находящейся во владении по отличному от аренды договору у третьего лица без защиты владельца в виде права следования <1>.

--------------------------------

<1> Эту ситуацию мы обсудим позже, в главе о владении.

Формулировки ст. 33 Закона об ипотеке (залоге недвижимости) заставляют обсудить также вопрос: возможен ли залог, если собственник не имеет владения или, что в данном случае то же самое, утратил юридическую возможность вернуть владение? Дело в том, что, говоря о праве истребования имущества из чужого незаконного владения, названный Закон сопровождает право на виндикацию от имени залогодержателя оговоркой: "...если имущество, заложенное по договору об ипотеке, оказалось в незаконном владении третьих лиц" (п. 3 ст. 33). Стало быть, если имущество выбыло из владения залогодателя до заключения договора об ипотеке, то залогодержатель собственного виндикационного иска <1> не имеет. Если и залогодатель утратил право на виндикацию, то реализация залога становится фактически невозможной. Сохранение при этом силы за договором об ипотеке едва ли имеет смысл.

--------------------------------

<1> Буквально это все же не виндикационный иск, а подобный виндикации. Римляне давали залогодержателю специальный иск (utilis Serviana, Serviana), "составленный по образцу rei vindicatio собственника" (Барон Ю. Система римского гражданского права: В 6 кн. СПб., 2005. С. 485). Странным образом содержание п. 3 ст. 33 Закона об ипотеке ускользает от внимания юристов, которые настойчиво толкуют ситуацию отчуждения залога в категориях сохранения или утраты права залога вместо обсуждения особенностей защиты права залога в рамках ст. ст. 301 - 303 ГК, как прямо сказано в законе. В дальнейшем этот вопрос будет обсуждаться дополнительно.

Утрата владения залогом, наступившая без вины залогодержателя, после заключения договора, дает ему право на досрочное исполнение обеспеченного ипотекой обязательства (ст. 36 Закона об ипотеке). Закон, однако, не оговаривает того случая, когда владение утрачено до заключения договора об ипотеке. Полагаю, что в этом случае есть основания считать договор об ипотеке ничтожным (поскольку по ипотеке имущество не передается, то и реституция не производится); как следствие, возможно и применение нормы ст. 36 Закона об ипотеке. Можно, на мой взгляд, сделать вывод, что для залога, как и для отчуждения вещи, сохраняет силу правило: нельзя установить отношения по залогу, если залогодатель утратил владение и лишен юридической возможности вернуть его.

Как уже говорилось, покупатель, не получивший владения, не становится собственником из договора купли-продажи, не только если не получит владения, но также если завладеет вещью иначе, чем получив ее от продавца (или от третьих лиц по указанию и поручению продавца). Поэтому насильственное или иное получение вещи от третьих лиц помимо воли собственника, даже если эта вещь стала предметом купли-продажи, но не была передана, не может привести к возникновению собственности у покупателя, который становится владельцем, причем всегда недобросовестным, ведь он заведомо знал о действительном собственнике, а с точки зрения публичного права такое завладение является присвоением чужой вещи.

Римское право знало положение, как будто вступающее в противоречие с таким пониманием ст. 223 ГК. В книге Дигест, посвященной иску из купли-продажи и возражению (эксцепции) против него, известного как "вещь продана и передана", указывалось, что "если кто-либо купит вещь, но она не будет ему передана и тем не менее он приобретает владение, не имеющее порока, то он имеет эксцепцию против продавца" <1>.

--------------------------------

<1> Дигесты. 21.3.1. С. 356.

Оценивая эту ситуацию, мы должны учесть, что пороками владения являлось получение вещи силой, тайно или прекарно (до востребования). Только при отсутствии этих пороков владение (причем не всякая фактическая власть над вещью признавалась владением) считалось беспорочным и могло быть защищено на основании купли при отсутствии традиции. Но здесь оказывается практически невозможной ситуация получения вещи вопреки воле продавца (реально можно представить лишь допускаемое законом получение вещи от третьего лица, к которому она, однако, должна также попасть по воле собственника и обязательно при отсутствии злонамеренного сговора и других подобных обстоятельств, превращающих владение в порочное).

С учетом всего сказанного сама по себе купля-продажа без передачи владения, поскольку это обстоятельство входит в намерения сторон, не может считаться недопустимой <1>; и во всяком случае при универсальном правопреемстве голая собственность, конечно, переходит. Вариантом такой купли-продажи может считаться случай, когда продавец не знает об утрате владения в момент заключения договора - судьба такого договора ставится в зависимость от исполнения. Что касается залога, то приемлемым кажется решение, допускающее залог, при котором заложенной ценностью будет обязательственное право покупателя, которое может передаваться и в порядке цессии.

--------------------------------

<1> С. Сарбаш приводит такой пример: "...находящаяся у наймодателя в обеспечение его требований вещь нанимателя продается последним третьему лицу", причем "ретентор (наймодатель) может противопоставить требованию этого третьего лица об истребовании вещи право удержания и удовлетворить свои требования к нанимателю из стоимости вещи (ст. 360 ГК), несмотря на имеющиеся в отношении вещи права третьего лица" (Вестник ВАС РФ. 1997. N 11. С. 98). Хотя автор и не уточняет, к кому именно и на каком основании заявляется требование покупателя "об истребовании вещи", трудно увидеть в этом требовании что-либо иное, кроме обязательственного права, равно как и "права третьего лица" в смысле ст. 359 ГК едва ли могут отождествляться только с вещными правами (в этом случае не находится ответа на вопрос, почему законодатель не употребил прямо это понятие, известное из ст. 216 ГК).

Подчинение вещного права системе традиции неизбежно приводит к возможности несовпадения в одном лице собственника и владельца. Применительно к движимым вещам, как мы видим, и континентальное, и общее право во избежание этой ситуации допустило возникновение в лице добросовестного приобретателя сразу собственности (хотя для других случаев в германском праве, например, действует десятилетняя приобретательная давность), а наше право остановилось на пятилетнем сроке приобретательной давности. В определенном смысле можно считать германскую (как и других европейских стран) модель для движимостей условным сокращением приобретательной давности до мига <1>. В том же плане высказываются японские авторы. Обсуждая содержание ст. 192 ГК Японии, аналогичной § 932 ГГУ, в силу которой добросовестный приобретатель движимости сразу становится собственником, они отмечают, что в этом случае ему "не придется ждать 10 лет (как для недвижимости) и право собственности он приобретет немедленно" <2>.

--------------------------------

<1> Эта идея "моментальной давности", имеющая хождение во французской литературе и отвергаемая в немецкой потому, что, по словам Г. Карлина, "так же не может быть давности без истечения срока, как воздуха без кислорода" (Черепахин Б.Б. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправомоченного отчуждателя // Учен. зап. Свердловского юрид. ин-та. Т. 2. Свердловск, 1947. С. 66, 70), кажется все же верной. Б.Б. Черепахин по этим основаниям придавал теории моментальной давности "положительное значение" (Там же. С. 71).

Конечно, введение моментальной приобретательной давности по п. 2 ст. 223 ГК РФ для недвижимости при оставлении пятилетнего срока для движимостей, осуществленное современным российским законодателем, сопровождающееся и другими противоречиями, положительных оценок не заслуживает.

<2> Вагацума Сакаэ, Ариидзуми Тору. Гражданское право Японии: В 2 кн. Кн. 1. М., 1983. С. 156.

Касаясь содержания ст. 183 ГК РСФСР 1922 г., закреплявшей право собственности за добросовестным покупателем вещи от неуправомоченного отчуждателя, Б.Б. Черепахин квалифицирует этот институт как "сходный" с приобретательной давностью <1>, говорит о "родстве" институтов <2>, а приобретение добросовестным приобретателем права - первоначальным, а не производным <3>. Такой подход, в том числе и колебания между производным и первоначальным приобретением права <4>, характерен именно для приобретательной давности. Следует согласиться со взглядами, увязывающими непосредственное приобретение собственности добросовестным приобретателем по сделке с приобретательной давностью, так как оба эти механизма выражают одни и те же нужды оборота. Вообще, можно заметить, что система традиции, основанная на презумпции собственности владельца, порождает как свои следствия и ограничение виндикации, и приобретательную давность, и приобретение собственности от неуправомоченного на отчуждение лица <5>.

--------------------------------

<1> Черепахин Б.Б. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправомоченного отчуждателя. С. 64.

<2> Там же. С. 70; ср. с приведенным там же (С. 67) мнением Зома: "...это приобретение напоминает приобретение по давности, только без срока", так как "современный оборот не имеет времени ожидать: он требует немедленного приобретения добросовестным приобретателем. Тип приобретения одинаков".

<3> Черепахин Б.Б. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправомоченного отчуждателя. С. 63 и сл. См. также: Черепахин Б.Б. Правопреемство по советскому гражданскому праву. М., 1962. С. 41 и сл.

<4> Понятно, что признание такого способа приобретения первоначальным находится в согласии с известной максимой: никто не может передать больше прав, чем имеет сам.

<5> В этом отношении следует указать на то, что такое приобретение от неуправомоченного отчуждателя требует не просто одностороннего приобретения владения (как полагал И. Колер), а передачи (традиции) (см.: Черепахин Б.Б. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправомоченного отчуждателя. С. 66).

Но все эти институты вещного права содержат в себе механизм лишения собственника права на вещь вопреки его воле в силу требований оборота, в который собственник, однако, тоже выходит.

Это приводит к выводу о том, что система традиции создает механизмы, направленные против права собственности.

Иногда эта ситуация описывается как "статика и динамика" в праве - абстракция весьма употребительная, но остающаяся не очень строгой, особенно если учесть заметные различия в ее понимании разными авторами.

Дуализм гражданских прав иногда представляется как такая "статика и динамика", где статика отождествляется с собственностью, а под динамикой понимается обмен, оборот, т.е. договоры и вообще обязательства. Здесь только, по видимости, проблема находит разрешение, содержащее апелляцию к экономическим отношениям, хотя и не достигающую степени простой кальки с базиса, силы которой, впрочем, недостаточно для решения проблемы не только по причине малого потенциала экономического детерминизма в правоведении, но и потому, что в экономике статику обнаружить не удается.

Другое значение этого термина, обязанное, пожалуй, далекому созвучию, выражающее зависимость юридического статуса лица от собственности (особенно земельной), обладает ценностью при описании сословного устройства древних и средневековых социальных систем, а применительно к новейшему времени, скорее, свидетельствует о неразвитости юридического инструментария.

Специально для этой темы выражение через понятие статики роли лица в праве (а не самого права) можно отметить и у Д. Дождева, который широко пользуется этим термином, описывая архаичные отношения с участием как отдельных лиц, так, в большей степени, и социальных общностей, прежде всего familia. В результате такого усложнения функций участников оборота приходится выделять случаи, когда в "сфере оборота находится как вещь, так и ее распорядитель", действующий на основании auctoritas.

Этой ситуации противостоит "вывод вещи из оборота, восстановление статичной принадлежности вещи автономному социальному организму" <1>. Здесь статика означает социальное единство, охватывающее и членов familia, и поглощенные ею вещи, которое противостоит обороту не как своему другому, а как чуждой силе, разлагающей это единство, вырывающей из нее сначала вещи (для этого их приходится обезличить), а затем и индивида. Заметно, что такое понимание статики без динамики утрачивает для обычного использования этого понятия смысл, поскольку речь не идет о выступлении в праве единых социально-имущественных организмов.

--------------------------------

<1> Дождев Д.В. Основание защиты владения в римском праве. С. 93.

Отождествление дихотомии гражданских прав со "статикой и динамикой" в экономике нельзя признать сколько-нибудь удовлетворительным, если только не сводить смысл этой механистической терминологии лишь к идее противопоставления. Несовершенство определения собственности как статики состоит и в том, что при этом она предполагается лишенной движения, содержания, наполнения, возможностей и предстает оживающей только вовлечением в товарный обмен, оборот. В этом случае личность, как это вообще свойственно механике, оказывается исключенной из понятия.

Кроме того, представление собственности как статики лишено достоверности. Если предполагается неподвижность, статичность вещи (ведь относительно лица такая абстракция заведомо лишена смысла, тем более если учесть, что лицо одновременно имеет и вещные, и обязательственные права), то такое представление, конечно, ошибочно: и механически вещь перемещается, транспортируется, изменяется любым образом, находясь в это время у кого-либо в собственности, и юридически вещь оказывается, не выбывая из собственности одного лица, на разных правах (аренды, залога, подряда и др. <1>). Следовательно, пребывание вещи в собственности не исключает ни юридических, ни механических ее изменений, т.е. динамики.

--------------------------------

<1> Эту ситуацию не следует, однако, представлять как оборот прав, поскольку речь идет о правах вещных; можно согласиться с Б. Эбзеевым в том, что оборот имущественных прав происходит через уступку требования (см.: Эбзеев Б.Б. Гражданский оборот: понятие и юридическая природа // Государство и право. 1999. N 2. С. 34), т.е. в сфере прав обязательственных.

Наконец, такое противопоставление, дублирующее разграничение прав на вещные и обязательственные (и потому иногда используемое для ухода от проблемы), исключает применение этих же понятий для описания самой собственности, как это делалось, например, Л. Петражицким и другими авторами, при рассмотрении классической проблемы столкновения интересов собственника в рамках отношений собственности в обороте и вне его.

Так, Эренберг отмечал, что "правопорядок почти никогда не проводит последовательно интересы обеспеченности права. Наоборот, правопорядок очень часто выдвигает на первый план интересы обеспеченности оборота. Это находит себе объяснение и оправдание даже перед судом строгого права в том, что косвенно и правообладатель заинтересован в подъеме обеспеченности оборота" <1>. Б. Черепахин комментирует эти взгляды как противопоставление обеспеченности права собственности (в статике) и обеспеченности его в обороте (в динамике). Там же он приводит и суждения Р. Демога о "безопасности статической и безопасности динамической", причем "сталкиваются правообладатели и правоприобретатели". Понятно, что и правообладатель, и правоприобретатель - равно собственники, и столкновение статики и динамики происходит в рамках собственности. "Безысходность" столкновения интересов, как выражается Р. Демог, и становится такой, потому что сталкиваются интересы одного и того же.

--------------------------------

<1> Цит. по: Черепахин Б.Б. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправомоченного отчуждателя. С. 82.

И виндикация, и ограничение виндикации - это две стороны защиты собственности <1>, одного права, хотя в каждом конкретном споре сталкиваются собственник и незаконный владелец, стремящийся получить собственность.

--------------------------------

<1> Цит. по: Черепахин Б.Б. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправомоченного отчуждателя. С. 83.

"Большинство субъективных частных прав можно себе именно представить в двояком положении - покоящимися и движущимися", - замечает Эренберг по поводу собственности, причем обеспеченность права собственности и обеспеченность оборота являются "до известной степени противоположностями. Одна часто бывает достижима за счет другой. Там, где они сталкиваются друг с другом, законодатель становится перед трудной проблемой", "обеспеченность права состоит в том, чтобы неблагоприятное изменение наличного состояния (положения) имущественно-правовых отношений лица не наступало без его воли. Обеспеченность оборота состоит в том, чтобы намеченное благоприятное изменение наличного состояния (положения) имущественно-правовых отношений лица не могло быть сорвано через обстоятельства, ему неизвестные" <1>.

--------------------------------

<1> Там же. С. 81 - 82.

В таких конфликтных ситуациях, как приобретательная давность или приобретение собственности добросовестным приобретателем от неуправомоченного отчуждателя, возникает именно описанное здесь противоречие внутри собственности, обозначаемое многими цивилистами как острое противоречие между ее статикой и динамикой, которое способно достигнуть высокой степени напряжения. Например, Л. Петражицкий, возражая против оснований приобретения собственности добросовестным приобретателем, писал: "Все эти и тому подобные искусственные меры политики обращения сопряжены с более или менее тяжелыми жертвами с точки зрения экономически и этически здорового распределения. Все они влекут за собой опасность случайного лишения имущества для ни в чем не повинных граждан и создают почву и мотивы для случайного обогащения и корыстных и бесчестных злоупотреблений". По тому же юридическому поводу П. Соколовский в стиле пророков восклицает: "Во имя свободы и несвязанности товарообмена не останавливаются перед прямым нарушением самих жизненных интересов собственности. Сознательное или небрежное приобретение похищенных имуществ получает неслыханным образом покровительство. Все покрывает мраком водоворот оборота, и над пострадавшим лишь смеются, что его надули вор и его умышленные или небрежные укрыватели. Это предательство Иуды, которое это законодательство совершает по отношению к устойчивости наших правовых понятий".

А. Менгер, обсуждая те нормы ГГУ, которые защищают добросовестного приобретателя, замечает, что они "наносят сильный удар праву собственности" и "вносят в существующий имущественный строй зародыши противоречий и разложения", так как "заключают в себе непрерывную и достигающую обширных размеров конфискацию частной собственности ради обеспечения свободного перехода права собственности", это - "победа торгового права над вещным правом" <1>.

--------------------------------

<1> Цит. по: Черепахин Б.Б. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправомоченного отчуждателя. С. 72 - 73.

Обычное примирение этого противоречия с помощью паллиатива "меньшего зла" <1>, означая его безысходность, логическую неразрешимость, свидетельствует, надо полагать, о наличии здесь весьма глубоких причин, касающихся самой сути вещных прав в обороте.

--------------------------------

<1> Такое объяснение, вслед за Иерингом, дает и Б.Б. Черепахин, и оно не чуждо отечественной цивилистике в целом. Например, С.М. Корнеев считает "весьма удачным суждение" о выборе варианта "наименьшего зла" (Советское гражданское право / Под ред. В.П. Грибанова и С.М. Корнеева. Т. 1. М., 1979. С. 308). В поддержку конструкции "наименьшего зла" высказывается и А.П. Сергеев (Гражданское право: Учебник. Ч. 1 / Под ред. А.П. Сергеева и Ю.К. Толстого. 2-е изд. М., 1997. С. 450).

В обычно предлагаемых обоснованиях указанных институтов, лишающих собственника его права (теория видимости, защита предполагаемого собственника, наказание небрежного собственника и др.), нетрудно увидеть общую почву для возникновения коллизии: возможность отрыва владения от собственности в обороте. Ведь в упомянутых ситуациях незаконное владение так или иначе получает приоритет перед правом собственности. Следовательно, появляется основание для замечания, что и противопоставление статики и динамики, если употреблять эти понятия правильно, в известной мере отражает противоположности, заключенные во владении и собственности. Суть этих противоположностей ясна: право собственности, как и всякое право, является идеальным феноменом, который по своему качеству может лишь проявляться в видимых формах, но никак не тождествен материальности, вещности и видимости. А владение - всегда материально, видимо явлено. Эта нетождественность и лежит в основе описанной коллизии.

Такое противоречие рождено, конечно, не оборотом, который лишь обостряет его, но самой природой права, способом его связи с вещным миром. Его важно выделить специально и постоянно иметь в виду, потому что без понимания этой основной оппозиции невозможно разобраться не только в генезисе вещных прав, но и в прикладных, повседневных вопросах, возникающих на почве владения и собственности, а как всем известно, едва ли не каждый спор об имуществе затрагивает именно владение и собственность.

Участники оборота не могут всегда видеть истинных прав, особенно когда оборот приобрел уже безличные формы. Они, следовательно, постоянно находятся в опасности, поверив видимому положению, явленному во владении, во внешней, фактической ситуации, ошибиться относительно действительных прав по своей природе невидимых, равно как недоступных и иным органам чувств. Проблема имеет три возможных крайних решения: возложить все риски, связанные с возможной ошибкой, на собственника; возложить все риски на покупателя и, наконец, устранить все риски, сделав с помощью системы регистрации и учета все права явными и проверяемыми <1>. Понятно, что увлечение любым из таких крайних решений чревато параличом оборота.

--------------------------------

<1> Характерно, что сопоставление немецкой регистрационной системы "поземельной записи" с англо-американской системой нотариальных актов проводится именно в контексте рисков, причем подчеркнуто, что англо-американская система повлекла развитие сети страховых компаний в сфере сделок с недвижимостью (см.: Цвайгерт К., Кетц Х. Введение в сравнительное правоведение в сфере частного права: В 2 т. Т. 1: Основы / Пер. с нем. М., 1998. С. 58).

Способ, избранный римским правом для устранения описанного конфликта, состоял, как известно, в запрещении к обороту вещей, выбывших из владения помимо воли собственника, которые расценивались как похищенные. В этом случае все коллизии между собственником и владельцем, который не мог сослаться на волю собственника в оправдание своего владения, решались в пользу собственника. Этот подход достаточно последователен и справедлив, но и весьма неудобен и сопряжен с временным или постоянным выпадением из оборота большого количества предметов, обнаруживая этим свое тяготение к логике натурального хозяйства, прежде всего аграрного. Не случайно в городском (средневековом) праве (а в Средние века, как говорил М. Вебер, не только город, но каждый город - это рынок) появилось "множество компромиссных решений, основанных на обязанности собственника заплатить выкуп, если он хотел вернуть себе украденное", тогда как "в деревне собственник обязательно получал назад украденное" <1>. Само "признание предпочтительности прав добросовестного покупателя движимого имущества по отношению к правам истинного собственника", как и "создание права владения движимым имуществом, независимого от права собственности", родилось именно в рамках торгового права <2>.

--------------------------------

<1> Аннерс Э. История европейского права. С. 189 - 190. Автор высказывает далее весьма важную мысль о том, что собственность "земледельческого общества" отличалась "твердым и широким характером" и была воспринята вместе со своим ригоризмом буржуазией, "не уяснившей для себя последствий такого шага". Отсюда автор выводит наиболее острые противоречия в отношениях собственности при капитализме (Там же. С. 287 - 288). Это не лишенное парадоксальности суждение может, кажется, объяснить жесткость института собственности в обществах с сильным влиянием аграрной психологии, а применительно к особенностям современного российского права - объяснить и истоки слабости идеологии защиты владения против собственности.

<2> Берман Г. Дж. Западная традиция права: эпоха формирования / Пер. с англ. 2-е изд. М.: Изд-во МГУ; Инфра-Норма, 1998. С. 329.

Наконец, не в римском праве, а в средневековом возник принцип "Hand muss Hand wahren", который означал, что "собственник, вверивший свою вещь другому лицу в пользование, на хранение или для другой цели, не имел права истребовать эту вещь от третьего приобретателя. Ему давалось право требования лишь против лица, нарушившего его доверие". Для объяснения этого правила первоначально считали, что ссудополучатель приобретал собственность, которую должен был потом вернуть (тогда объяснялась недопустимость виндикации) <1>.

--------------------------------

<1> См.: Черепахин Б.Б. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправомоченного отчуждателя. С. 95.

Строгое проведение принципа неотчуждаемости собственности иначе, как по воле собственника, возможно лишь при слабом развитии товарного обмена. Ускорение оборота, наращивание его обезличивающей динамики быстро приводит к столкновению с ригоризмом исключительных прав. Эта коллизия давно известна, и юристы могут оценивать все уступки обороту только как вынужденные, не имеющие в себе никакого справедливого основания и потому недопустимые без прямой санкции позитивного права.

На коллизию позиций собственника и владельца постоянно обращают внимание цивилисты, и она остается одной из важнейших и труднейших проблем гражданского права, причем, в отличие от многих других проблем, по-разному решается национальными системами законодательства в немалой степени из-за разного уровня взаимного доверия (служащего основанием доброй совести), вытекающего из присущей данному обществу культуры <1>.

--------------------------------

<1> Подробно вопрос рассматривается Ф. Фукуямой (Фукуяма Ф. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию / Пер. с англ. М., 2004). По своей методологии работа Фукуямы следует за вековой давности исследованиями М. Вебера.

Л. Петражицкий сформулировал в этой связи две функции доброй совести (bona fides) - в области распределения и в области обращения:

1) одна (в области распределения) выполняет "функции смягчения неожиданного удара и предупреждает такое перераспределение, которое производило бы минус в народном благосостоянии". Она "оберегает здоровье хозяйственных организмов и домашнее благосостояние, тишину и спокойствие", сохраняет status quo;

2) другая в обороте "устраняет на стороне спроса сомнения относительно юридического успеха сделок". Она "действует на рынке, на ярмарках и базарах и усиливает шум и деловое движение" <1>.

--------------------------------

<1> См.: Петражицкий Л.И. Права добросовестного владельца на доходы с точки зрения догмы и политики гражданского права. СПб., 1902. С. 306.

Известны различные попытки теоретически обосновать эффект доброй совести.

А. Кобан пишет о "теории доверия" к внешнему фактическому составу и внешней видимости права. Он считает, что если вещь находится в фактическом обладании несобственника, то в его лице создается внешняя видимость собственности. Для третьих лиц недостаток права нераспознаваем. Безопасность оборота требует доверия к такому внешнему фактическому составу <1>.

--------------------------------

<1> Черепахин Б.Б. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправомоченного отчуждателя (С. 77.) М. Агарков возражал против придания теории видимости общего значения (Там же. С. 90 - 91).

Буржон говорил, что для третьих лиц владение (движимостями) является указателем собственности. "Какой другой указатель можно взять, не впадая в заблуждение" <1>. В том же духе высказывался Павел: "Добрая совесть предоставляет владельцу столько же, сколько истина, поскольку закон тому не препятствует" (D. 50.17.136).

--------------------------------

<1> Там же. С. 84 - 85.

Однако, когда речь заходит о приобретении недвижимости, такие компромиссные решения по принципу меньшего зла ввиду публичной важности самих объектов, с одной стороны, и специфики овладения ими - с другой оказались неудобными, а содержащаяся в них доля риска - неприемлемой даже с учетом нужд оборота, который, вообще говоря, без традиции едва ли смог бы достичь существующего уровня.

Нет оснований считать причиной особого положения недвижимости в обороте ее прямую, непосредственную ценность. Уже в античности имущество, выраженное в земельных владениях, составляло заметно меньшую часть сравнительно с движимостью, с денежным богатством, которое становилось "господствующей формой в состояниях богатых и богатейших людей". Но тогда же усиленно подчеркивалось отличие "видимого" имущества от невидимого, в первую очередь денег <1>. У. Маттеи говорит об очевидной "ложности тезиса о том, что земля составляет наиболее важную часть материальных ценностей в современном обществе" <2>.

--------------------------------

<1> Подробнее см.: Андреев В.Н. Структура частного богатства в Афинах V - IV вв. до н.э. // Древние цивилизации. Греция. Эллинизм. Причерноморье: Избранные статьи из журнала "Вестник древней истории" / Сост. А.И. Павловская и др. М., 1997. С. 336, 346.

<2> Маттеи У., Суханов Е.А. Указ. соч. С. 125.

Видимость недвижимого имущества является его решающим качественным отличием, позволяющим превратить его в средство обеспечения устойчивости кредита через ипотеку. Впрочем, в античности обеспечением ипотеки кроме земли могли быть также и рабы, потому что "при других объектах ипотеки факт заклада нельзя сделать известным для третьих лиц (раб может сказать, что он отдан в заклад)" <1>.

--------------------------------

<1> Вебер М. Аграрная история Древнего мира. М., 2001. С. 338.

Известно, что нормальная экономика позволяет развернуть кредитные ресурсы при реальном обеспечении, намного уступающем ценности всех переданных в кредит активов. Это обстоятельство и позволяет недвижимости выносить на себе весь груз обеспечения многократно превышающих ее по стоимости обязательств как кредитных <1>, так и иных, которые в подавляющей части всегда могут быть представлены как денежные и, следовательно, заемные. Поэтому существенное замедление и затруднение оборота недвижимости, вызванное необходимостью регистрации, оказывается терпимым неудобством, учитывая те преимущества для всего гражданского оборота, которые несет в себе устойчивость и публичный контроль в этой сфере. "Земля действительно является психологическим феноменом, освящающим идеалы недвижности, постоянства и отсутствия риска" <2>.

--------------------------------

<1> Именно с нуждами поземельного кредита связывал усиление специфики оборота недвижимости И.А. Покровский (см.: Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. М., 1998. С. 199).

Еще решительнее проводит эту мысль Э. Аннерс, говоря о создании системы регистрации в Германии: "Передача недвижимого имущества по римскому праву происходила по традиции, и залог даже недвижимого имущества осуществлялся по консенсуальному договору. Естественным следствием этого стала общая неуверенность по вопросам отношений собственности и ипотеки, что очень плохо влияло на возможность использования недвижимого имущества в качестве кредитного обеспечения. Для развития промышленности было важно, что именно недвижимое имущество могло использоваться в качестве основы кредитования для привлечения капитала в новые инвестиции" (Аннерс Э. История европейского права / Пер. со швед.; Отв. ред. В.Н. Шенаев. М.: Наука, 1994. С. 327 - 328). Е.А. Суханов указывает на восстановление во Франции систем регистрации в связи с нуждами ипотеки, что является, как можно судить, общепринятым объяснением (см.: Суханов Е.А. О видах сделок в германском и в российском гражданском праве // Вестник гражданского права. 2006. N 2. С. 18).

<2> Маттеи У., Суханов Е.А. Указ. соч. С. 126.

Эти соображения привели к установлению иного порядка перехода собственности на недвижимость. Если система традиции зиждется на общей презумпции собственности владельцев <1>, то регистрационный порядок недвижимости вводит прямую перепись собственников, вследствие чего все презумпции, которым теперь противопоставлены несомненные доказательства, теряют смысл. Прежде всего исчезает полностью или почти полностью презумпция добросовестности приобретателя.

--------------------------------

<1> Статья 2279 ФГК вводит неопровержимую презумпцию, формально отличную от презумпций видимости права, хотя имеющую источник также в системе традиции.

В известном смысле можно сказать, что именно затруднение вплоть до полной невозможности добросовестного приобретения, т.е. приобретения вещи без законного основания, против воли собственника, - цель системы регистрации. Именно в обороте, а отнюдь не в видах государства следует искать истоки и системы традиции, и системы регистрации. Поэтому нельзя не признать данью несколько наивному этатизму убеждение, что смысл регистрации состоит в том, чтобы установить государственный контроль над "наличием и динамикой вещных прав". Развивая этот подход, В. Логинов приходит к выводу, что нет никакой нужды в регистрации, например, ареста объекта недвижимого имущества: если акт регистрации - это акт публично-правовой, то арест - тоже акт публично-правовой, и регистрировать его не нужно. Впрочем, далее автор снисходительно усматривает все же смысл в регистрации ареста. Смысл этот видится ему в том, что "наличие ареста, наложенного на недвижимое имущество, является основанием для отказа в государственной регистрации" последующих сделок <1>. В. Логинов не замечает, что отсутствие доступных сведений об аресте вещи позволяет приобрести ее третьим лицам добросовестно, а это делает бессмысленным сам арест. Именно в этом, а не в государственном "акте признания прав" <2> смысл и регистрации ареста, и всякой регистрации прав на недвижимость. Впрочем, государство в ходе регистрации реализует некоторые собственные цели: фискальную, учетную и т.п. (хотя при этом возникают новые проблемы, например, налогообложение собственника, утратившего владение, о чем есть смысл поговорить отдельно), но эти цели сами по себе вовсе не выступают как главные и могут быть, конечно, достигнуты и без системы государственной регистрации недвижимости.

--------------------------------

<1> Логинов В. Право не безгранично // ЭЖ-Юрист. 2001. N 11. С. 4.

<2> Еще раз подчеркну для всех многочисленных у нас поклонников государства: не государство дарует нам частные права, а только другие частные лица. Поэтому "признание" государством права - это не более, чем выполнение требований оборота. Не случайно слишком придирчивых регистраторов позволительно понудить к регистрации через суд. Такое судебное требование о регистрации обнаруживает частноправовую, а не публичную природу самой системы регистрации. Здесь уместно повторить, что публичный интерес - не что иное, как совокупность частных.

Когда система традиции вытесняется в части оборота недвижимости системой регистрации, в точках соприкосновения происходят решительные изменения. Их следствием являются и усиление виндикационного иска вплоть до отмены ограничений виндикации, и соответственно резкое сужение сферы приобретательной давности. Сама традиция утрачивает системное качество знака и сохраняет только собственное, обязательственное значение передачи имущества (исполнения обязательства) без вещных последствий, отступая на задний план и только иногда просвечивая сквозь систему регистрации <1>. (Значение традиции сохраняется в том, что при отсутствии иного условия передача объекта недвижимости является тем фактом, который подлежит регистрации в качестве "перехода права собственности" <2>.)

--------------------------------

<1> Представляется важным отметить высказывание, в котором "немецкая регистрационная система "поземельной записи", конечно, остающаяся на "недосягаемой высоте", оценивается с точки зрения "юридической конструкции гласности" как "искусственная" (Цвайгерт К., Кетц Х. Введение в сравнительное правоведение в сфере частного права: В 2 т. Т. 1: Основы. С. 58). Охарактеризовать систему традиции как искусственную, пожалуй, невозможно.

<2> Подробнее вопрос обсуждался при рассмотрении механизма возникновения вещных прав.

Нужно, впрочем, заметить, что и система письменной регистрации при всей ее трезвости не была лишена знаковости в то время, от которого она обычно прослеживает свои современные формы. Например, для Средних веков "грамота служила символом. Поэтому она вообще могла не содержать текста, и такие cartae sine litteris нередко применялись" <1>.

--------------------------------

<1> Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1984. С. 186. Там же уже относительно сделок с недвижимостью автор отмечает, что в Средние века наряду с составлением грамоты (carta) совершались и необходимые обряды из "некнижной" культуры: передача горсти земли, дерна, ветви и пр., а сам пергамент перед записью было принято класть на земельный участок, передававшийся по сделке, чтобы в него перелилась "сила земли".

К. Леви-Строс говорит о загадочной силе архивов <1>, несомненно, проявляющейся и применительно к системе земельных актов. Загадка состоит в том, что даже "если мы утратим архивы, наше прошлое не будет полностью упразднено. Оно все еще существовало бы как прошлое, но сохраненным лишь в самой ситуации", т.е. архив дает диахронное существование, тогда как его утрата оставляет только синхронию <2>. Неясная до конца сила, по-видимому, достаточно древняя и, возможно, не лишенная сакральных аспектов (автор поднимает вопрос в связи с феноменом чуринги - передаваемой из поколения в поколение вещи, занимающей важное место в жизни австралийских аборигенов, в которой воплощен предок; простое созерцание чуринги воспринимается как общение с предком; чуринга хранит на себе отметки, нуждающиеся в интерпретации следы прошедшего), заставляет как бы удваивать событие: не только передавать землю, но и оставлять вещественный след этой передачи, причем утрата этого вещественного свидетельства расценивается в известном смысле (а иногда буквально) как утрата самого события.

--------------------------------

<1> Рациональное объяснение, которое может обосновать несовершенство копии тем, что подлинный акт не только раскрывается, но и преображается в интерпретации, а само производство копии - это уже интерпретация, искажающая неочевидным образом оригинал, кажется все же недостаточным. Самое пустое, механическое, заведомо лишенное осмысления копирование лишь обнаруживает и подчеркивает мощь и незаменимость подлинника.

<2> Леви-Строс К. Первобытное мышление. С. 304.

Следы этой двойственности - одновременного совершения записи и ритуальной передачи - можно проследить и сейчас, но важно, что везде прослеживается знаковое, ритуальное наполнение актов. Даже современная практика регистрации прав на недвижимость не свободна от известной иррациональности, когда выпискам и свидетельствам придается сила, превышающая простое отражение в них фактически совершенных действий; они кажутся важнее и значительнее тех фактов, которые отразили.

Помимо договора об отчуждении недвижимости совершаются еще два акта: передача объекта и регистрация, причем только с регистрацией закон связывает возникновение права собственности (п. 2 ст. 223 ГК).

Для начала мы должны определиться с юридическим значением передачи недвижимости, коль скоро мы говорим о традиции.

Передача недвижимости по договору купли-продажи, который в силу своего значения для оборота выступает как модель всякого отчуждения, осуществляется путем составления акта или иного документа, подтверждающего фактическую передачу имущества. Такая передача является исполнением договора (ст. 556 ГК). Однако собственность переходит не в этот момент, а в момент регистрации.

Некоторые трудности связаны с формулировкой п. 1 ст. 551 ГК: государственной регистрации подлежит переход права собственности. Получается, что переход права собственности уже состоялся, а затем он регистрируется. Такое толкование, однако, содержит в себе логическое противоречие: момент перехода может быть только один, причем он совпадает с моментом регистрации. Дважды либо постепенно собственность перейти не может в силу приобретающего здесь категорическое значение правила, что в любое время собственником может быть только одно лицо, исключая всякое другое. Видимо, законодатель боролся здесь с трудностями прежде всего лингвистического характера, которые, впрочем, обычно свидетельствуют о проблемах онтологического плана или даже о противоречиях в системе позитивного права <1>.

--------------------------------

<1> С. Крылов, критикуя редакцию ст. 2 Закона о государственной регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним, говорит о ее некорректности с лексической точки зрения и о нелогичности оборота "регистрация прав, порождающая эти права" (Крылов С. Регистрация прав на недвижимость: понятие и проблемы // Российская юстиция. 1997. N 10. С. 31). Отмеченная двойственность лишь проявляется в лексике, но коренится скорее в отсутствии понятийного аппарата, точно отражающего систему каузальной традиции, принятую российским правом (в силу отличий российской передачи вещных прав от германской и тем более романской прямое заимствование терминов из иных правовых систем становится затруднительным).

Действительно, никак нельзя признать, что регистрации подлежит договор купли-продажи (особенно учитывая, что по этим же правилам нужно передавать собственность и в иных случаях, когда нет договора), ведь сам договор, как известно, не передает собственность. Нет нужды говорить и о том, что в данном случае не регистрируется сама недвижимость как вещь (поскольку такая регистрация существует, она обычно тяготеет к акту технического значения). Значит, нужно регистрировать другие факты. Акт регистрации как акт административного органа не может считаться правильным способом передачи гражданского права. Среди оставшихся фактов путем несложного перебора мы оставляем передачу имущества в значении исполнения договора, но с утратой качества знака перехода собственности. Точнее сказать, знак перестает быть универсальным и становится фактом, регулирующим только отношения сторон договора.

Правило традиции сохраняется в том смысле, что предметом регистрации является передача вещи, поскольку стороны не связали переход собственности с иным юридическим фактом. Правило ст. 223 ГК, впрочем, остается: стороны вправе кроме традиции избрать любой факт в качестве того факта, который станет предметом регистрации.

Желанием законодателя сохранить это правило п. 1 ст. 223 ГК объясняется определение предмета регистрации как "перехода собственности". Дело в том, что система регистрации не может отменить действия механизма передачи собственности в той части, что стороны должны обозначить какой-либо факт в качестве знака перехода собственности. Этот факт и назван "переходом права собственности" - так его рассматривают стороны (по велению закона).

Теперь вновь возникает вопрос значения фактической передачи имущества, тем более, что в силу ст. 556 ГК она сопровождается составлением документа <1>.

--------------------------------

<1> Нужно заметить, что ст. 17 Закона о государственной регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним впадает в противоречие с ГК РФ, когда говорит о предоставлении не документа о "переходе права собственности на недвижимость", как это указано в ст. 551 ГК, а о "договоре и других сделках в отношении недвижимого имущества" как основаниях для государственной регистрации прав. Поскольку едва ли можно понимать под "другими сделками" акт передачи имущества, налицо несовпадение оснований регистрации по ГК и по вышеназванному Закону. Смысл коллизии состоит в том, что предъявление одного только договора без доказательств факта, с которым связан договором или законом "переход собственности", не может дать право заявителю требовать регистрации, а это обстоятельство не выражено с достаточной степенью определенности в ст. 17 данного Закона.

Есть смысл обратиться к проблеме способа передачи права собственности на недвижимость в русском праве. По сложившемуся путем определенного наслоения законов разных эпох порядку сделка об отчуждении недвижимости утверждалась старшим нотариусом, а затем на месте осуществлялся ввод во владение возвещением о новом владельце, прочтением акта укрепления и составлением вводного листа. При этом было положено присутствовать смежным владельцам, местному сельскому старосте, свидетелям и арендаторам. В связи с известными противоречиями не вполне ясным считался вопрос, переходит ли собственность в момент нотариального утверждения сделки либо в момент ввода во владение (нотариус, заметим, вел и реестр крепостных дел, в котором отмечался переход имений). Г.Ф. Шершеневич, анализируя кассационную практику, заметил, что она "в целом ряде решений признала, что "переход права собственности совершается в момент утверждения сделки старшим нотариусом, а значение вводных листов совершенно уничтожила".

Смысл проблемы состоит в том, что два акта различного содержания и совершаемых в разное время не могут одинаково считаться моментами перехода права собственности; неприемлемым автор считал и "странное положение французского права, которому нет никакой опоры в русском законодательстве и которое нежелательно вводить", имея в виду различие в моменте возникновения собственности для приобретателя и для третьих лиц <1>.

--------------------------------

<1> Шершеневич Г.Ф. Учебник русского гражданского права. С. 186 - 187. О национальных различиях в системе регистрации прав на недвижимость см. также: Жариков Ю.Г., Масевич М.Г. Недвижимое имущество: правовое регулирование. М.: Бек, 1997. С. 11.

Логика Г. Шершеневича, явно сочувствовавшего идее вещного договора, более последовательно выражена в высказывании Я. Шаппа: "Если продается земельный участок, предоставление права собственности происходит посредством соглашения собственника земельного участка и приобретателя о переходе права собственности и регистрации этого права в поземельной книге. Вместо передачи владения, требуемого наряду с соглашением сторон в случае купли-продажи движимых вещей, здесь выступает регистрация в поземельной книге" <1>.

--------------------------------

<1> Шапп Я. Основы гражданского права Германии / Пер. с нем. М., 1996. С. 66.

Отличие российского права от германского, в котором предметом регистрации является вещный договор, не совпадающий с договором купли-продажи, состоит в том, что предметом регистрации должен быть тот или иной юридический факт (передача объекта недвижимости, платеж, истечение срока и т.д.). Именно он и подлежит регистрации.

Значит, если признать необходимым условием недопущение любой двойственности или относительности в определении момента перехода права собственности, мы должны признать, что передача недвижимости не знаменует переход собственности, но знаменует, обозначает тот факт, который дает основания для регистрации перехода права собственности (если иное не указано в договоре или законе). Теперь становится возможным одностороннее заявление в суд или в регистрирующий орган с требованием о регистрации, поскольку факт, с которым связан переход права собственности, налицо.

Понятно, что если стороны договора об отчуждении недвижимости указали иной факт, кроме передачи, то именно этот другой факт и является предметом регистрации. Передача тогда сохраняет только качество исполнения обязательства, и покупатель может требовать передачи иском из купли-продажи, поскольку и после регистрации права собственности за покупателем договор купли-продажи (как и иной договор об отчуждении вещи) не может считаться исполненным и, стало быть, прекращенным.

Весьма острой уже сегодня становится проблема добросовестности приобретателя недвижимости, а с истечением времени она, без сомнения, выйдет на передний план, учитывая возникновение собственности по давности.

С момента введения в действие Федерального закона "О государственной регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним" можно достаточно определенно обозначить подход к оценке добросовестности приобретателя.

Во-первых, незнание закона, в том числе и установленного порядка регистрации прав на недвижимость, не может, как известно, толковаться в пользу добросовестности.

Во-вторых, открытость и доступность данных регистрации (ст. 7 указанного Закона) исключает предположение о незнании фактических сведений о регистрации, а их неполучение приобретателем должно рассматриваться как непростительная небрежность, которая никак не может означать добросовестности. Ведь, как формулировал еще Ульпиан, "незнание, обусловленное небрежностью, не должно быть прощаемо лицу, не знающему факта, причем (от этого лица) не должно требоваться точнейшее исследование; знание должно быть оцениваемо таким образом, что не является извинительной грубая небрежность или излишняя беспечность, (но) и не требуется пронырливости доносчика" <1>. Как видим, система регистрации, созданная не без учета классического понятия добросовестности, самим своим существованием исключает возможность добросовестного приобретения чужого имущества.

--------------------------------

<1> Дигесты. 22.6.6. С. 368.

Это позволяет твердо встать на ту позицию, что если из данных государственной регистрации прав на конкретный объект недвижимости вытекало, что лицо, отчуждавшее вещь, не имело на это права, то доказывание недобросовестности приобретателя состоит лишь в представлении этих сведений и может не затрагивать прочих сторон взаимоотношений сторон в сделке.

Такой подход можно обнаружить в судебной практике, возникшей и до вступления в силу Закона о регистрации прав на недвижимость. Например, в информационном письме Президиума ВАС РФ приводится спор, возникший между собственником недвижимости и ее покупателем от лица, продавшего объект без регистрации перехода права собственности на него. Оценивая действия покупателя, суд указал, что он "не проверил документы о наличии у продавца прав собственника, в частности данных о регистрации, хотя обязан это сделать, т.е. действовал неосмотрительно, на свой страх и риск" <1>.

--------------------------------

<1> Вестник ВАС РФ. 1998. N 1. С. 82.

Нет сомнений, что речь идет о недобросовестности, ведь осмотрительность - один из наиболее часто применяемых синонимов добросовестности. Нет также сомнений, что с введением упорядоченной регистрации такой подход только усилится и получит гораздо более солидную почву.

Следуя этому подходу, добросовестным приобретателем можно стать лишь тогда, когда в момент приобретения вещи из данных регистрации не были видны обстоятельства, исключающие отчуждение недвижимости. В этом случае осложнения возникают, если изменяются данные регистрации после надлежащего получения владения объектом приобретателем. Тогда добросовестность при наличии соответствующих обстоятельств, оставаясь вопросом факта, может быть, надо думать, признана.

Возможен и более жесткий формальный подход, согласно которому добросовестным приобретателем может считаться лишь то лицо, которое не только завладело вещью, но и располагает доказательствами регистрации или иного акта публичного характера, который был составлен по правилам, существовавшим в момент приобретения. В этом случае при отмене акта регистрации возникает владение для давности.

В согласии с изложенным подходом виндикация может быть проиграна собственником лишь в тех случаях, когда по данным регистрации ответчик или отчуждатель, передавший объект владельцу, значился собственником (и к моменту предъявления иска эта запись аннулирована) либо имелись обстоятельства, которые можно рассматривать как равнозначные регистрации. Нетрудно предвидеть, что добросовестность находится в зависимости от состояния системы регистрации.

Эта идея свойственна германскому праву. Отто Фишер, обсуждая приобретение недвижимости от несобственника, числящегося собственником по поземельным книгам, считает, что это правило справедливо, так как бывший собственник по большей части сам виноват "в допущении или сохранении известного расхождения видимости права с действительно существующим правом. К тому же внешняя видимость (книжная запись) обычно соответствует действительно существующему праву" <1>.

--------------------------------

<1> Черепахин Б.Б. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправомоченного отчуждателя. С. 87.

Проблема заключается в громадной разнице между германской и российской системой регистрации (об этом пойдет речь дальше).

Обсуждаемая О. Фишером ситуация, кстати, свидетельствует о том, что нужды оборота могут оказаться в коллизии с титулом собственности и в рамках известной (чаще всего в качестве примера приводится ГГУ) модели неограниченной виндикации (и соответственно неприменения приобретательной давности) недвижимости. Сама эта модель при всех ее удобствах для истинного собственника кажется практически в нашем праве в ближайшие годы и даже десятилетия малопригодной. Во-первых, правило о том, что собственником может считаться только лицо, занесенное в поземельные книги (реестр и т.п.), при отсутствии сколько-нибудь надежной системы учета и регистрации приведет лишь к росту злоупотреблений. Во-вторых, исключение нашим законом правила superficies solo cedit значительно усложняет саму систему учета, так как на одном земельном участке могут находиться объекты, принадлежащие разным лицам, причем их движение в обороте не связано с переходом прав на сам участок. При такой беспрецедентной ситуации использование чужого опыта становится малоэффективным.

Проиллюстрировать проблемы, возникающие в связи с передачей недвижимости, можно на следующем примере.

Организация выстроила жилой дом за свой счет с целью последующей продажи квартир своим работникам. По завершении строительства и сдачи дома в эксплуатацию были совершены нотариально удостоверенные договоры купли-продажи квартир с предоставлением покупателям (работникам организации) рассрочки оплаты в 30 лет. В договоры были включены оговорки о том, что право собственности переходит покупателям после полной оплаты квартиры. Стороны также дополнительно договорились, что регистрация перехода права собственности будет осуществлена не раньше, чем квартира будет полностью оплачена. Естественно, покупатели вселились в свои жилые помещения сразу после сдачи дома, который продолжает находиться на балансе организации.

Эта весьма жизненная ситуация порождает ряд вопросов.

Главный и, наверное, наиболее трудный вопрос: вправе ли приобретатель или его правопреемники потребовать регистрации перехода собственности, не произведя полной оплаты (или, что то же самое, добиться такой регистрации в одностороннем порядке)? Практических поводов для такой коллизии можно представить немало: это и спор между членами семьи, проживающей в квартире, в процессе которого возникла необходимость зафиксировать право собственности, и предъявление имущественных претензий третьими лицами, и желание распорядиться жилым помещением и пр.

Для ответа на поставленный главный вопрос нужно сначала разобраться со значением передачи квартиры приобретателю до ее оплаты, а для этого в свою очередь необходимо определиться с природой права, возникающего у приобретателя, причем сразу становится ясно, что эта проблема выходит за рамки нашего казуса и охватывает механизм отложенного перехода собственности (ст. 491 ГК) в целом.

Поскольку покупатель получает купленную вещь от продавца (собственника), то если стороны оговорили переход собственности против оплаты, до этого момента покупатель владеет вещью в силу соглашения с собственником, а значит, является законным владельцем. Такой подход применяет и Пленум ВАС РФ, указывая в п. 14 своего Постановления от 25 февраля 1998 г. N 8 "О некоторых вопросах практики разрешения споров, связанных с защитой права собственности и других вещных прав", что после передачи имущества, но до регистрации перехода права собственности "покупатель является его законным владельцем" <1>. На этом основании он имеет владельческую защиту против третьих лиц, нарушивших его владение (ст. 305 ГК), в том числе и против собственника, хотя в его отношениях с собственником (продавцом) по поводу вещи приоритет имеют требования, вытекающие из договора. Практически это означает, например, что если собственник требует вернуть вещь в связи с ее неоплатой после истечения срока, владелец не имеет защиты по ст. ст. 304, 305 ГК; в то же время до истечения этого срока собственник не вправе претендовать на вещь, поскольку против него выдвигается защита, основанная на договоре купли-продажи в части права покупателя немедленно забрать вещь <2>. Можно, несколько отклоняясь от сути казуса, указать и иные последствия. Например, хотя риск случайной гибели вещи все еще остается за номинальным собственником (если договором не предусмотрено иное), это не означает, однако, что случайная гибель помещения после передачи его покупателю или иному приобретателю освобождает последнего от его обязательств по купле-продаже, в том числе, конечно, обязательств по оплате приобретенного имущества, ведь продавец уже выполнил свою обязанность по передаче имущества. А вот что касается бремени содержания имущества (ст. 210 ГК), то оно, на мой взгляд, переходит на приобретателя с момента фактической передачи ему вещи и возникновения тем самым у него возможности хозяйственной эксплуатации полученного имущества. Поэтому кажется достаточно спорным утверждение Д. Савельева, что "до регистрации договора купли-продажи в БТИ продавец обязан возместить покупателю расходы, причитающиеся на его долю собственности" <3>. Поскольку суждение Д. Савельева обосновано ссылкой на судебное решение и вообще данный вопрос решается не в принципе, а конкретно, применительно к обстоятельствам дела, можно дать практическую рекомендацию включать в договор о приобретении недвижимости оговорку о том, что бремя содержания приобретенного имущества переходит на приобретателя с момента фактической передачи и возникновения на стороне приобретателя законного владения.

--------------------------------

<1> Вестник ВАС РФ. 1998. N 10. С. 18.

<2> Если в этой ситуации допустить свободный выбор собственником средств защиты, то неизбежно возникнут такие осложнения, которые приведут к параличу всего механизма ст. 491 ГК. Здесь мы можем лишний раз убедиться в опасности отказа от правил о субординации исков.

<3> Савельев Д. Обязанности собственников жилья // Хозяйство и право. 2000. N 2. С. 106. Можно заметить, что при таком подходе приобретатель утрачивает интерес к регистрации договора.

В данном случае покупатели до полной оплаты или до истечения времени рассрочки платежа имеют позицию таких законных владельцев <1>. Учитывая, что одновременно они вступают в отношения по пользованию квартирами с продавцом, эта позиция почти совпадает с положением арендатора постольку, поскольку иное не вытекает из смысла заключенного договора. Это дает все основания квалифицировать акт передачи как действие, влекущее последствия, сопоставимые с передачей недвижимости в аренду.

--------------------------------

<1> Такой подход применяет и Пленум ВАС РФ, указывая в п. 14 своего Постановления от 25 февраля 1998 г. N 8 "О некоторых вопросах практики разрешения споров, связанных с защитой права собственности и других вещных прав", что после передачи имущества, но до регистрации перехода права собственности "покупатель является его законным владельцем".

При этом, надо полагать, ситуация кардинально не меняется, если акт не был оформлен в виде документа или этот документ не был зарегистрирован: поскольку такие действия вытекают из содержания договора, сторона, выполнившая свои обязательства, вправе требовать как фактической передачи недвижимости с составлением документа о передаче, так и регистрации этой передачи.

Главное заключается в том, что условия договора, направленные на рассрочку платежа и отложение переноса собственности, не позволяют придать ни акту передачи имущества, ни акту регистрации значения перехода собственности.

Теперь мы можем более уверенно дать ответ на вопрос, который составляет суть проблемы: покупатель не имеет возможности требовать регистрации перехода собственности до выполнения им своих обязательств по оплате приобретенного имущества. Чисто техническим оказывается вопрос: какие документы при этом будут представляться на регистрацию - второй ли акт о передаче собственности, означающий подтверждение продавцом исправности покупателя, или же документы о выплате всех необходимых платежей?

<< | >>
Источник: К.И. СКЛОВСКИЙ. СОБСТВЕННОСТЬ В ГРАЖДАНСКОМ ПРАВЕ. 2010

Еще по теме Глава 14. ПЕРЕХОД ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ И ПЕРЕДАЧИ ВЕ:

  1. Статья 35. Переход права на земельный участок при переходе права собственности на здание, строение, сооружение
  2. 3.3.1. Переход права на земельный участок при переходе права собственности на объект недвижимого имущества
  3. Статья 564. Переход права собственности на предприятие
  4. Статья 551. Государственная регистрация перехода права собственности на недвижимость
  5. 4. Государственная регистрация перехода права собственности на недвижимость
  6. Статья 570. Переход права собственности на обмениваемые товары
  7. 3. Исполнение обязательств. Государственная регистрация перехода права собственности
  8. Глава 15. Передача имущества в собственность
  9. 2. Передача права собственности на товар
  10. Статья 1318. Срок действия исключительного права на исполнение, переход этого права по наследству и переход исполнения в общественное достояние
  11. Статья 1327. Срок действия исключительного права на фонограмму, переход этого права к правопреемникам и переход фонограммы в общественное достояние
  12. Статья 675. Сохранение договора найма жилого помещения при переходе права собственности на жилое помещение
  13. КОНВЕНЦИЯ О ПРАВЕ, ПРИМЕНИМОМ К ПЕРЕХОДУ ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ ПРИ МЕЖДУНАРОДНОЙ КУПЛЕ-ПРОДАЖЕ ТОВАРОВ (ДВИЖИМЫХ МАТЕРИАЛЬНЫХ ВЕЩЕЙ) (Гаага, 15 апреля 1958 года)
  14. Статья 1327. Срок действия исключительного права на фонограмму, переход этого права к правопреемникам и переход фонограммы в общественное достояние Комментарий к статье 1327
  15. Статья 1318. Срок действия исключительного права на исполнение, переход этого права по наследству и переход исполнения в общественное достояние Комментарий к статье 1318
  16. Глава 12. О МЕХАНИЗМЕ ПЕРЕХОДА ПРАВА
  17. Глава 18. Загальна характеристика інституту права власності в умовах переходу України до ринкової економіки
  18. Глава ЗАГАЛЬНА ХАРАКТЕРИСТИКА ІНСТИТУТУ ПРАВА ВЛАСНОСТІ В УМОВАХ ПЕРЕХОДУ УКРАЇНИ ДО РИНКОВОЇ ЕКОНОМІКИ