<<
>>

Глава 12. О МЕХАНИЗМЕ ПЕРЕХОДА ПРАВА

В издании книги о собственности в 1999 г. вопросы правопреемства в общем виде не затрагивались. Обсуждался лишь частный способ правопреемства - возникновение права собственности.

Напомню, что в 1990-е гг.

довольно экзотическим был вопрос о различии вещного и обязательственного эффектов купли-продажи. Один из серьезных юридических журналов даже писал мне, что формулировка "вещный эффект" непонятна читателю. Пожалуй, и на самом деле это было тогда непонятным.

За прошедшее время различение вещного и обязательственного, личного действия купли-продажи стало не только достоянием просвещенных цивилистов, но и начало достаточно широко проникать в судебную практику. Однако возникли вопросы, связанные с более общими аспектами понимания механизма правопреемства. Распространились почерпнутые из немецкой литературы представления о вещном договоре как феномене, имеющемся и в российском праве. Наряду с ними широко предлагаются самые причудливые варианты перехода прав, комбинирующие не только германские, но французские и иные решения, причем нередко авторы даже не догадываются об осенивших их источниках, что избавляет их от необходимости решения докучливого вопроса о правомерности прямого переноса отдельных конструкций или их обломков из одной правовой системы в другую. Впрочем, и мы можем уклониться от обсуждения этих предложений до того времени, пока сами их авторы не уяснят себе и читателю генезис собственных идей и отличия ГК РФ от иных европейских кодексов.

Эта ситуация стихийной компаративистики <1>, видимо, свидетельствует о теоретических проблемах, что и заставляет, прежде чем обратиться к вопросу о переходе, точнее, об установлении вещного права, остановиться на общих вопросах правопреемства.

--------------------------------

<1> Одной из немногих работ, противостоящих этой тенденции, является обширная статья Д. Дождева, посвященная детальному анализу ряда конструкций передачи права и обязанности, разработанных классическим правом.

По объему привлеченного материала и кругу источников работа не имеет аналогов в российской литературе (см.: Дождев Д.В. Делегация и исполнение: анатомия обязательства // Ежегодник сравнительного правоведения. 2002. М., 2003. С. 42 - 120).

Прежде всего, нужно оценить саму точность термина.

Применительно к переходу права собственности существовали два подхода. Согласно одному из них право собственности не переходит, а возникает у приобретателя (и, соответственно, прекращается, исчерпывается у отчуждателя). В свое время эта позиция отстаивалась В.П. Грибановым <1>.

--------------------------------

<1> Грибанов В.П. Правовые последствия перехода имущества по договору купли-продажи в советском гражданском праве // Осуществление и защита гражданских прав. М., 2000. С. 383 - 398.

Другой взгляд, естественно, состоит в том, что право переходит к правопреемнику на манер перемещения физического тела в пространстве. Такого подхода, который может показаться более естественным, придерживался, например, Д.М. Генкин, впрочем, без применения прямых материальных аналогов. Б.Б. Черепахин также допускал возможность передачи права и обозначал этот процесс как "транслятивное" правопреемство.

При том что доводы в обоснование своей позиции, приводившиеся В.П. Грибановым на почве ГК РСФСР 1922 г., сегодня неприменимы, именно его взгляды представляются более убедительными. Думаю, что решающим аргументом против буквального правопреемства является тот, что такой идеальный феномен, как право, не может передаваться, что правопреемство - не более чем метафора, не имеющая прямого юридического смысла. Нужно, впрочем, отметить, что исторически обязательство (или, точнее, его архетипы) могло быть достаточно материальным и выступать в грубой форме оков, цепей, веревок. Тогда передача права, видимо, могла выглядеть вполне материально и наглядно. Можно напомнить хорошо известный филологам факт: чаще всего то, что сегодня выступает как метафора (в данном случае - правопреемство), когда-то имело буквальное значение.

Поэтому сопоставление этих двух концепций не может не предстать как отражение изживания материального, вещественного бытия права, превращения его в явление строго идеальное.

Этот поворот произошел уже в рамках римского права; собственно, правом оно и стало постольку, поскольку преодолело вещественные представления о юридической связи. Уже одно знаменитое высказывание (ставшее основанием системы европейских кодексов): в праве существуют только personae, res, actiones (лица, вещи, действия (иски)) - показывает, что (субъективное) право (ius) не существует так же, как лицо, как вещь или как действие, т.е. материально.

В архаичном праве мы видим, что древнейшая сделка, которой была манципация <1>, создавала связь двух лиц - продавца и покупателя (usus auctoritas), связь, продолжавшуюся в течение достаточно долгого периода и положившую начало такому важнейшему институту, как приобретательная давность <2>. В классическом праве происходит решающий переворот: на смену манципации приходит традиция. Теперь право приобретателя возникает моментально - в момент передачи вещи. В тот же момент прекращается право отчуждателя. Параллельно с традицией долгое время (формально - до Юстиниана) сохраняет место и манципация. Соответственно, лицо, получившее вещное право по традиции, в рамках манципации права не получает, а имеет лишь защиту от квиритского собственника посредством доброй совести (bona fides). Таким образом, мы можем наблюдать, что одновременно сосуществуют две системы перехода права. Эта двойственность, насколько можно судить, так или иначе проявляется и до сих пор: архаичное сознание будет стимулировать представления о постепенном переходе права, сохраняющейся связи (впрочем, все же не материальной) правопредшественника и правопреемника; в рамках этого взгляда акт передачи права поглощается актом установления обязательства. Его архаичность, впрочем, проявляется не столько в поглощении установления вещного права правом обязательственным, сколько в аморфности самого права. Более цивилизованные взгляды, напротив, сводятся к моментальному возникновению (и прекращению) права.

--------------------------------

<1> Широко распространенные взгляды, согласно которым первыми договорами были договоры мены (обмена), исчезнувшие без следа, а манципация их заменила, являются неточными. Подробнее этот вопрос рассматривался применительно к проблеме денег. Нужно заметить, что не только с точки зрения генезиса, но и с точки зрения структуры (что вполне естественно, если считать структуру сжатым генезисом, а для этого есть основания) выпадение фигуры обмена из акта передачи права имеет немалое значение. Последующее возвращение логики обмена совершается с помощью справедливости (одним из наиболее характерных проявлений которой является генеральная кондикция), что указывает не только на позднейшее происхождение, но и на инородность обмена первичным механизмам возникновения права.

<2> Суть его, как видим, не в приобретении брошенного имущества, как иногда принято считать, а в регулировании отношений собственника и приобретателя вещи; соответственно, приобретательная давность занимает принципиальное место в механизме оборота.

Конечно, этот генезис осознается не всегда. Более того, никуда не исчезли и стихийные, доправовые представления о вещественности права, которые, учитывая неразвитость нашего гражданского оборота, не могут не оказывать заметного влияния на те или иные теоретические конструкции.

Например, разделяющий подход В.П. Грибанова В. Белов <1> выдвигает такие аргументы: "...передача права предполагает наличие хотя бы и бесконечно малого по продолжительности момента времени, когда одно лицо (правопредшественник или так называемый ауктор) право уже передало, а другое (правопреемник) - еще не приняло..." <2>. Кажется, что автор исходит из вполне материального, а не идеального понимания перехода права, особенно когда говорит о моменте, когда право уже передано, но еще не принято; понятно, что такая ситуация возможна лишь с вещами, а идеальные юридические конструкции без труда справляются с этими трудностями, не зная промедления ни в пространстве, ни во времени. Вспомним хотя бы то, что права из сделок, совершенных представителем, сразу возникают в лице представляемого независимо от расстояния, на которое удален от места сделки представляемый, и даже независимо от того, способен ли он осознать, в чем состоит приобретенное им право. Обсуждая вопрос о предоставлении прав недееспособным, Л. Эннекцерус заметил, что вовсе не имеется в виду фактически осуществлять эти права, так как "права вообще фактически не существуют, а лишь мыслятся" <3>.

--------------------------------

<1> Впрочем, трудно судить, ставил ли перед собой В. Белов задачу критики существующих представлений о собственности или хотя бы о ее движении, если, например, он, несмотря на давно продемонстрированную А.А. Рубановым ее случайность и несостоятельность, без оговорок принимает пресловутую триаду правомочий собственника и считает, что "аналогично (через правомочия) должно определяться субъективное право" и в других случаях (см.: Белов В. Сингулярное правопреемство в обязательстве. М., 2000. С. 20). Между тем все конструкции движения вещных прав, исходящие из идеи независимости, расщепления "правомочий" собственника, чаще всего оказываются практически и теоретически несостоятельными. Достаточно указать хотя бы на то, что в рамках этой, с позволения сказать, парадигмы "правомочие", переданное иному лицу, так или иначе остается у собственника (например, вещь, переданная в аренду или на хранение, может защищаться от посягательств третьих лиц не только титульным владельцем, но и собственником), что должно было бы приводить к логическому выводу о неполном или относительном (вариант - "расщепленном") правопреемстве, если бы, конечно, в рамках этой парадигмы, возникшей по причинам логической беспомощности, логика как-то присутствовала.

<2> Белов В. Сингулярное правопреемство в обязательстве. С. 19.

<3> Эннекцерус Л. Курс германского гражданского права / Пер. с нем. М., 1949. Т. 1. Полутом 1: Введение и общая часть. С. 243.

После публикации работ о правопреемстве и владении, где мне, что само собой понятно, приходилось исходить из общеизвестного положения о нематериальности права, обнаружилось, что границы между правом и фактами размыты не менее, чем границы между сознанием и бессознательным (кажется, источник первого - во втором). Пришлось даже столкнуться с причислением меня к сторонникам, если не к основателям, идеологии "виртуальности" права, причем моя позиция подавалась автором (боюсь сказать - мыслилась, так как, видимо, любые мысленные и мыслительные процедуры, отдающие "виртуальностью", не вызывают у автора сочувствия) снисходительно-покровительственно.

Ни в коем случае не допуская никаких сомнений насчет идеальности ("виртуальности") права, хочу все же предупредить, что эта идеальность - отнюдь не мое открытие; а всех борцов с мыслительностью просил бы начинать хотя бы с Эннекцеруса, хотя и его многочисленные предшественники, впрочем, как все сколько-нибудь культурные цивилисты, никогда не сомневались в том, что право - нематериальный феномен. Повторю: материальны только лица, действия, вещи. Впрочем, более столетия назад Д. Гримм критиковал "ходячее стремление к овеществлению понятия права". Это овеществление опиралось на кантовские взгляды о трансцендентном "параллельном мире"; при этом Канта, как полагал не без оснований Гримм, неправильно понимали (см.: Гримм Д. Основы учения о юридической сделке в современной немецкой доктрине пандектного права. СПб., 1900. С. 18 и сл.). Есть сомнения, однако, что с тех пор такое понимание существенно усовершенствовалось.

Идею В. Белова о существовании "при бесконечно малых временных промежутках" прав и обязанностей без "своего субъекта" допускает "с рассудочных позиций" и Д. Степанов, но интерпретирует ее как свидетельство спорности концепции правопреемства, отстаиваемое В. Беловым <1>. На самом деле никакого принципиального, пусть бесконечно малого зазора во времени быть не может, так как право возникает у преемника именно потому и в тот момент, когда оно исчезает у предшественника. Иначе нам пришлось бы допустить, что в какое-то время кредитор (третье лицо по отношению к "акту передачи") имеет двух должников, участвующих в этом акте, а должник (тоже третье лицо по отношению к "акту передачи") - двух кредиторов. Это допущение и "с рассудочных позиций" невозможно.

--------------------------------

<1> Степанов Д.И. Правопреемство при реорганизации в форме выделения // Вестник ВАС РФ. 2002. N 7. С. 114.

Понятно, что вещественное представление о правопреемстве имеет некоторые основания в процедуре передачи вещи (традиции). Сам по себе переход к системе традиции создает опасность конструирования оборота вещей независимо, хотя бы и параллельно, от оборота прав собственности, т.е. опасность двойного имущественного оборота. Для устранения такой опасности нужно помнить, что владение не может считаться правом, а только в крайнем случае - видимостью, знаком права. Хотя такой подход и не устраняет возможных коллизий между собственностью и владением, он по крайней мере основан на едином обороте прав, а не вещей.

Кстати, цель виндикации и состоит в возврате вещи обладателю права на нее. Сходная гипотеза несовпадения права на вещь и владения лежит и в основе реституции по нашему ГК, хотя и не столь отчетливо, как в виндикации (по этой причине нельзя говорить о заменимости этих инструментов, в том числе о конкуренции требований из реституции или виндикации).

Если иметь в виду неисчезающую коллизию между правом собственности и владением, т.е. фактическим перемещением вещей в обороте, наличие которой в нашем праве видно из компромиссных институтов, закрепленных, например, в ст. ст. 302, 234 ГК, то можно предположить, что способы разрешения этой коллизии будут меняться в зависимости от того, чему будет отдано предпочтение: логике оборота или логике стабильного вещного права. С позиций приоритета оборота правильное поведение приобретателя, который вообще своей волей создает собственность у продавца, как это показано Гегелем в "Философии права", в конечном счете достаточно для возникновения у покупателя права на полученное. Из такого подхода естественно вытекает концепция возникновения права у получателя. Воля предшественника здесь важна лишь как гарантия от нарушения основных имущественных устоев, например от кражи.

Если приоритет отдается, как это характерно для обществ с преобладающей аграрной, более архаичной идеологией, стабильному вещному праву, придерживающемуся принципа: право сохраняется, пока его обладатель прямо не изъявит волю на отчуждение, - то естественно появление воззрений, отдающих предпочтение идее передачи права, причем в возможно более наглядных формах, неизбежно "овеществляющих" право.

Итак, при том, что оба подхода имеют свои основания в истории права <1>, более точными являются взгляды В.П. Грибанова. Во всяком случае, и в сфере вещных прав представление о правопреемстве как о переходе права, имея своим источником процедуру традиции, должно уступить место правильной идее возникновения (наделения) права.

--------------------------------

<1> Совершенно неслучайно при анализе нашей проблемы эвикция, первоначально возникшая именно на почве архаичной приобретательной давности usus auctoritas и состоявшая в обязанности продавца манципированной вещи оказать содействие покупателю против притязаний третьих лиц вплоть до уплаты двойной цены вещи в случае отсуждения, оказывается одним из аргументов, препятствующих крайнему решению. Иначе и быть не может, так как приобретательная давность выражает компромисс между вещным правом и оборотом. Именно на этот институт ссылался, например, Д.М. Генкин, настаивая на том, что и "при производном способе приобретения права собственности имеет место правопреемство" (Генкин Д.М. Право собственности в СССР. М., 1961. С. 127 - 128).

Понятно, что никакой комбинации способов правопреемства быть не может. Поэтому неточным следует считать, например, суждение автора, что применительно к бессрочному праву пользования земельным участком в связи с приобретением здания, "в данном случае ВАС РФ под приобретением права понимает именно его переход от предыдущего правообладателя, а не возникновение вновь. Конечно, возможно, ВАС РФ просто не мог допустить возникновение права постоянного (бессрочного) пользования у лица, которому в силу ст. 20 ЗК РФ земельный участок на таком праве предоставляться не может, поэтому вышел из ситуации через переход уже существующего права" <1>. Получается, что наряду с приобретением права бывает и его переход. С этим нельзя согласиться, так как правопреемство подчиняется, конечно, единому механизму, причем этот механизм определяет и систему права.

--------------------------------

<1> Гилеп Д. Особенности залога права аренды земельного участка под зданием (строением, сооружением) // Хозяйство и право. 2007. N 1. С. 72.

Кстати, аргумент о недоступности определенного вида права, имевшегося у предшественника, правопреемнику использовался В.П. Грибановым для обоснования прямо противоположного тезиса - о том, что происходит наделение правом (всегда, конечно), а не передача его.

В данном случае скорее мы можем видеть другое: поскольку речь идет о вещных правах (на землю), они, как любое вещное право, создаются только правопорядком, а не волей сторон. Пробелы в правовом регулировании вынужден был компенсировать суд своими толкованиями, понимая, конечно, слабость этого средства.

Как представляется, в основе правопреемства лежит универсальный и элементарный механизм возникновения права в силу обязывающей сделки, создающей право у иного лица <1> путем установления соответствующего обязательства совершающего сделку, действующего лица (ауктора).

--------------------------------

<1> То, что для возникновения права нужно, чтобы имелась еще и воля на получение права, - это трюизм, который едва ли есть смысл обсуждать ввиду его очевидности.

Речь идет о самом основании права, его фундаменте, не выводимом из права.

Д. Юм писал в "Трактате о человеческой природе", что возникновение обязательства из воли лица является "одним из самых таинственных и непостижимых актов, какой только можно себе вообразить" <1>. Препятствие непостижимости преодолевается посредством дополняющей конструкции consideration в английском праве и - с известными отличиями и особенностями - посредством causa в праве континентальном.

--------------------------------

<1> Юм Д. Соч.: В 2 т. М., 1996. Т. 2. С. 564.

Это фундаментальное положение обнаруживается, в частности, в сделке, описанной в ст. 155 ГК и напоминающей римскую стипуляцию. Видимо, нет причин отказываться от этой аналогии.

Такая сделка не нуждается сама по себе в каком-либо основании: предшествующих юридических фактах, наличии имущества и т.д. Достаточно свободной воли ауктора и его правоспособности, чтобы дать начало разворачиванию тех действий, которые устанавливают правоотношение и затем ведут к его реализации. Можно сказать, что сама суверенная личность становится источником субъективного права, порождая его. Как сказал Р. Иеринг, "субъективная воля есть первоначальный источник права и обязанности" <1>. Материальной основой этого права становится свободная активность лица, его способность действовать, а юридической - его свободная воля. Поэтому представляется так важным убедиться в универсальности данного механизма.

--------------------------------

<1> Иеринг Р. Дух римского права на различных ступенях его развития. СПб., 1875. С. 164.

Думаю, не будет существенного отступления от принципа создания права волей лица (сделкой) в том, что ауктор не только может обязаться в пользу реципиента, но также может и прекратить свое право в его пользу, хотя такое действие сделки и выходит за рамки классической стипуляции. Важно, что здесь соблюдается фундаментальный принцип недопустимости ухудшения положения лица без его воли. Можно предположить, что в видимую коллизию с этим принципом вступают так называемые односторонне обязывающие сделки, которые являются, пожалуй, наиболее существенным осложнением предлагаемой теории правопреемства и которые по этой причине нуждаются в отдельном анализе; собственно, без этого феномена само описание основ правопреемства могло быть, наверное, исчерпано приведенными выше тезисами.

Нас в первую очередь интересует проблема механизма возникновения вещных прав и главным образом права собственности. Ведь отчуждение/приобретение вещи может быть представлено как изъятие из механизма порождения права одной только волей лица, только личным обязательством, присоединением вещественного элемента, так что не только воля, но и имущество, его движение станут источником субъективного права.

Перед нами стоит вопрос: порождает ли сделка право собственности? (Или, что то же самое: порождает ли сделка что-то, кроме обязательства?)

Даже с позиций теории передачи права, которая, как уже отмечалось, не может считаться верной, так как право, будучи идеальным феноменом, не может быть передано, здесь возникают трудно разрешимые вопросы. Например, обсуждая установление залога, Б.Б. Черепахин, исходивший из принципиальной возможности передачи права, эту сделку относил к случаям конститутивного, а не транслятивного правопреемства <1>. То же самое можно, видимо, сказать, например, и об установлении сервитута, да и о других вещных правах, а также о праве следования, если оно выступает как особое право. Непонятно, в частности, основание возникновения права на аренду в том случае, если, скажем, отчуждатель полагает, что договор аренды уже прекращен, и не сообщает об этом приобретателю. В этом случае само право аренды не является ни предметом соглашения, ни фактором, влияющим на волеизъявление сторон. Тем не менее, если впоследствии арендатор докажет свое право, оно тем самым возникнет для приобретателя. Расценивать здесь возникновение права (обременения) как результат волеизъявления сторон или хотя бы одной из них нет никакой возможности.

--------------------------------

<1> Черепахин Б.Б. Правопреемство по советскому гражданскому праву // Черепахин Б.Б. Труды по гражданскому праву. М., 2001. С. 349. Употребляемые Б. Черепахиным термины ("транслятивное и конститутивное" правопреемство) связаны с его представлениями о буквальной, а не метафорической передаче права. Некоторые цивилисты, и не употребляя этих терминов, придерживаются взглядов Б. Черепахина. Поскольку никому при этом не удалось все же показать, как может перемещаться от одного лица к другому такой нематериальный объект, как право, материала для дискуссии по вопросу о способах правопреемства в буквальном (т.е. материальном) смысле пока не набралось.

Можно попутно заметить, что общим для создания вещного права оказывается отсутствие видимого обменного механизма. Наделение правом не сопровождается встречным, а тем более эквивалентным действием получающей право стороны. Хотя возмездность в той или иной форме, конечно, может быть прослежена, стоимость уступленного права не является непосредственным предметом договора. Даже при залоге создается дополнительный механизм установления стоимости заложенной вещи на случай ее продажи. Что касается сервитута, то компенсация за него не рассчитывается как размер снижения стоимости служащей вещи <1>.

--------------------------------

<1> При рассмотрении конкретного дела возник вопрос о возмездности договора об установлении сервитута между коммерческими организациями. Поскольку в спорном договоре плата не оговаривалась, одна из сторон настаивала на том, что договор не заключен. Хотя суд согласился с таким подходом, на мой взгляд, он неверен. Во-первых, ст. 274 ГК не рассматривает договор как единственный способ установления сервитута и главное не увязывает право на оплату сервитута (п. 5 ст. 274 ГК) с договором или его отсутствием. Во-вторых, аргумент о запрете дарения между коммерческими организациями (ст. 575 ГК) в данном случае неприменим (этот довод сыграл решающую роль при обсуждении казуса), так как установление сервитута не является дарением. В этом случае собственник не передает другому лицу ни вещи, ни права требования к третьему лицу или к себе (ст. 572 ГК).

То же самое можно сказать и о праве оперативного управления, о праве члена семьи собственника пользоваться жилым помещением (хотя это право и не подлежит отчуждению), о других вещных правах, в том числе и пока не введенных в ГК РФ (о суперфиции, узуфрукте и др.).

Здесь хорошо прослеживается сам механизм создания вещного права, не исключающий, кстати, понуждения (как в случае с сервитутом или залогом, возникающим в силу закона).

Это в известной мере частное наблюдение само по себе заставляет отказаться от стихийного и потому часто не подвергаемого рефлексии мнения, согласно которому возникновение вещного права подчинено логике покупки. На самом деле есть, видимо, основания для противопоставления механизма возникновения вещного права на чужую вещь и права собственности. Однако это никак не означает, что если иные вещные права создаются, устанавливаются, т.е. возникают конститутивным путем (следуя терминологии Б.Б. Черепахина), то право собственности возникает путем передачи ("транслятивно"). Верным будет иной вывод: никакого транслятивного правопреемства нет вообще. Всякое право возникает, устанавливается вновь, а не передается. Передача права - это лишь метафора.

Сама идея правопреемства возникла, нужно полагать, из архаичного ритуала передачи вещи как передачи права, и потому модель передачи права на вещь оказалась ведущей для представлений о передаче права вообще, что предопределило единство механизма правопреемства. Во всяком случае, теория никогда не отказывалась от стремления найти единый принцип передачи права независимо от природы самого права.

Известная германскому праву конструкция вещного договора направлена как раз на придание тождества способам перехода вещного права и права обязательственного, что достигается распространением на цессию (при уступке вещного права) конструкции вещного договора посредством фикции права на право.

Отсутствие в нашем законодательстве вещного договора (хотя некоторые юристы охотно сообщают о способности его обнаружить), а также (что еще важнее) фиктивность, искусственность этой конструкции (что не отрицает, а, напротив, доказывает ее полезность: нет никакой нужды в создании фикции, не имеющей пользы, во всяком случае, в германском праве) заставляют все же обратиться к механизму возникновения права собственности в условиях отсутствия вещного договора.

Прежде всего, следуя нашей логике, связывающей возникновение права с активными действиями одного лица (в данном случае - приобретателя), обсудим, какими именно действиями он приобретает право, поскольку речь не идет о договоре.

Односторонние действия, направленные на приобретение вещных прав, попадают в один ряд с односторонне обязывающими сделками <1> (хотя их природа как сделок не вполне очевидна; скорее указывается наиболее близкий из известных юридический факт <2>), видимо, потому, что так или иначе ухудшают положение иных лиц, что уже с гораздо меньшей степенью точности, чем прекращение обязанности должника, можно подвести под общее понятие обязывания. Конечно, есть соблазн прибегнуть к известной конструкции противостоящей абсолютному праву общей обязанности неопределенного круга лиц воздерживаться от нарушения права. Но при самой сомнительности существования такой обязанности она, во всяком случае, не имеет никакой специфики: нельзя нарушать не только абсолютных прав, но и всяких иных прав, а кроме того, нельзя насильственно или самоуправно действовать и в отношении лиц, не имеющих вовсе никаких прав. Поэтому, если мы скажем, что односторонние действия, присваивающие какое-либо право действующему лицу, тем самым обязывают всех других не нарушать это право, то мы не затронем сути предмета, не обнаружим никакой специфики: ведь и двусторонние действия, создающие право, т.е. обычные договоры, также влекут запрещение всем прочим лицам нарушать возникшее право, равно как и ничтожные действия, не повлекшие никакого права, тем не менее не позволяют всем прочим лицам самоуправно нарушать сложившееся положение, поскольку оно не создает непосредственной угрозы их жизни или имуществу.

--------------------------------

<1> Чаще всего среди таких сделок указывается вступление во владение. Видимо, можно говорить и об оккупации (завладении), переработке, понимая, что эти действия имеют природу поступков.

<2> А. Манигк по поводу спецификации (переработки) верно замечал, что "приобретение права собственности не зависит от направленной на него воли или ее выражения" (Манигк А. Развитие и критика учения о волеизъявлении / Пер. с нем. // Вестник гражданского права. 2009. N 1 (9). С. 229). Соответственно, переработку нельзя признать недействительной. Вообще, в приобретении права собственности лежит предел не только механизму сделки, но и действию обязательства.

Обсуждая эффект односторонних действий, влекущих возникновение вещного права, мы должны определиться не с аморфной массой всех прочих лиц - на этом направлении мы никакого движения в механизме правового регулирования не заметим <1>, - а с теми определенными лицами, в имуществе которых такие действия производят определенный, притом отрицательный, эффект, эффект утраты права. Если мы обратимся к таким действиям, как приобретение бесхозяйных вещей, вещей, от которых собственник отказался, находка, вступление в наследство, то мы можем заметить, что во всех случаях, когда этими действиями хотя бы предположительно может быть затронут собственник, модель приобретения выстраивается через "ожидание" собственника <2>. Только тогда, когда собственника заведомо не может быть (присвоение клада), такое ожидание не предусматривается.

--------------------------------

<1> "Не может быть рассматриваемо как притязание содержащееся в каждом праве правомочие запрещать нарушение права со стороны кого бы то ни было" (Эннекцерус Л. Указ. соч. Т. 1. Полутом 1. С. 247). Более точным представляется не лишенное юмора суждение Д. Ллойда: все противостоящие собственнику лица не обязаны, а лишены права, поэтому их следует считать не должниками, а бесправными (Ллойд Д. Идея права / Пер. с англ. М., 2002. С. 361). Подробнее эта проблема рассматривалась в главе о дуализме гражданских прав.

<2> Приобретение собственности через переработку (спецификацию), которая сама по себе сделкой и не является, связывается с выплатой компенсации, восходя к логике возмездного приобретения права, т.е. договора, условия которого определены, однако, не волей сторон, а законом. Такая же логика двусторонних отношений прослеживается и в механизме приобретения права на самовольное строение или на земельный участок, занятый самовольным строением. Для наших целей этого достаточно, чтобы вывести данные способы получения права за пределы односторонних действий.

Таким образом, одностороннее действие лица, направленное на присвоение вещи, нигде не способно непосредственно создать право на вещь, кроме, может быть, обнаружения клада, не представляющего исторической или культурной ценности, самим собственником участка (если клад обнаружен иными лицами, отношения присвоения опосредуются), что внешне может напоминать присвоение плодов от собственной вещи. Но при этом ни в каком смысле приобретение клада не приходится считать односторонне-обязывающей сделкой (да и вообще это не сделка). Сюда же, пожалуй, можно было бы отнести и случай вступления в наследство (сходный отсутствием собственника), с теми только оговорками, что сделка вступления в наследство венчает сложный состав, не позволяющий считать эту ситуацию примером непосредственного получения вещного права.

Таким образом, претендент на вещь вступает в опосредованные отношения с собственником, любые активные действия которого (даже одно появление) способны изменить положение. Юридическое значение, стало быть, придается молчанию собственника, а все предписанные законом меры стремятся к тому, чтобы это молчание было квалифицированным, имело качество, сопоставимое с изъявлением воли на отчуждение. Конечный эффект увязывается, как можно заметить, не с одной только волей претендента на приобретение, но с накоплением юридического состава, в котором важное значение имеют юридические факты, подтверждающие если не согласие на то собственника, то, во всяком случае, предоставление собственнику всех разумно возможных мер для заявления возражений и для отыскания вещи. Отсюда установление сроков как важных элементов юридического состава.

Такой механизм затрудняет квалификацию в качестве способа прекращения чужого права односторонних действий приобретателя. Напротив, можно сказать, что по общему правилу закон не допускает односторонних действий как достаточное основание для приобретения вещного права.

Односторонними действиями можно лишь приобрести некие "права ожидания", права на приобретение права. Но эти права не являются, на мой взгляд, субъективными правами. Кроме того, сами по себе они никого не обязывают и не прекращают чужих прав.

Поскольку мы обратились к правам на действия, составляющие механизм правопреемства (права на создание права, правообразовательные правомочия, в том числе права на односторонне обязывающие сделки), перед нами стоит вопрос, создают ли односторонне обязывающие сделки (акцепт, зачет и др.) иные следствия, кроме обязанности <1>, т.е. выходят ли они за пределы обязательственных прав и имеют ли они вещный эффект.

--------------------------------

<1> Можно отметить наряду с установлением обязанности и такое следствие, как прекращение права другого лица (при зачете, отказе от обязательства). Видимо, такой эффект следует рассматривать как некоторую разновидность установления обязанности.

Нельзя не обратить внимание на вывод С.С. Алексеева: "...правообразовательные правомочия существуют в области формирования обязательственных и иных правоотношений" <1>. Если учесть, что кроме обязательственных существуют вещные права, а в существовании третьего вида "прав на установление права", в отличие от Л. Эннекцеруса, С. Алексеев отказывает, здесь же характеризуя "порождаемые офертой последствия через категорию "правомочия" <2>, смысл которой лишь в том, что "правомочие" не право, то нельзя не прийти к выводу о том, что С. Алексеев не посчитал возможным определенно сказать о возникновении вещных прав через односторонне обязывающую сделку (правообразовательное правомочие).

--------------------------------

<1> Алексеев С.С. Односторонние сделки в механизме гражданско-правового регулирования // Антология уральской цивилистики. 1925 - 1989: Сб. статей. М., 2001. С. 64.

<2> Там же.

Далее С. Алексеев, впрочем, указывает на правомочие наследника принять наследство как на правообразовательное правомочие за рамками обязательства <1>. Но такую сделку трудно считать обязывающей, так как она не создает обязанностей для иного лица и не прекращает прав третьих лиц. (Прекращением права нельзя считать лишение третьего лица возможности получения субъективного права, которого у него не было.)

--------------------------------

<1> Там же. С. 66.

Можно заключить, следовательно, что односторонне обязывающие сделки вещного эффекта не имеют.

Этот вывод, конечно, требует развития. Большой интерес представляет вопрос возникновения права собственности из договора об отчуждении вещи.

Понятно, что договор может быть представлен как совокупность нескольких взаимосвязанных действий, в силу которых должник обязывается перед кредитором. Как равнозначное обязыванию мы можем считать освобождение другой стороны от обязательства. Таким образом, как уже говорилось, выдерживается универсальное требование недопустимости ухудшения юридического положения лица против его воли.

Кажется, нет никаких препятствий считать и возникновение права собственности еще одним вариантом наделения гражданским правом другого лица (реципиента) за счет того, у кого оно есть (ауктора). Так обычно и рассуждают. Но ближайшее рассмотрение механизма возникновения права собственности позволяет обнаружить, что оно возникает не волей обладателя права, а посредством более сложной системы явлений, среди которых решающая роль отводится одному из фактов не по его содержанию (он может вовсе не выражать воли на отчуждение; более того, закон не запрещает выбрать для перехода собственности юридический факт, вовсе не являющийся сделкой), а по иным его качествам, иногда объективным, если считать признаком объективности указание на то закона (передача владения, регистрация), а иногда случайным, зависящим от произвола сторон (срок, действия третьего лица и т.д.). Ирония ситуации в том, что даже если какой-то имеющий волевое содержание факт (например, факт платежа) и выбран сторонами как факт, обозначающий возникновение собственности, сам по себе он не является волеизъявлением на передачу собственности хотя бы потому, что воля передающего право (прежнего собственника) в нем может и не участвовать, а если и участвует, то направлена на другую цель - принятие платежа (освобождение от обязанности). Этот факт, даже являясь сделкой, становится только знаком возникновения собственности, и это значение присваивается ему правопорядком, а не его собственным содержанием <1>.

--------------------------------

<1> Не могу не процитировать суждение А. Ширвиндта в его весьма вдумчивом комментарии по этому поводу: "Для перехода права собственности недостаточно договора об отчуждении имущества как основания возникновения права собственности (абз. 1 п. 2 ст. 218 ГК РФ), необходимо еще и наступление момента, в который возникает право собственности у приобретателя. Такой момент может быть "привязан" к передаче владения (например, в случае отсутствия отклоняющегося соглашения сторон) или к любому другому факту (например, к уплате цены, к определенной дате). Наконец, сторонами может быть предусмотрен переход права собственности с момента заключения договора об отчуждении вещи. В этом случае для возникновения права собственности у приобретателя действительно достаточно договора, однако договор здесь выступает не только как основание, но и как факт, к наступлению которого стороны "привязали" момент перехода права собственности (Ширвиндт А. Комментарий к Обзору судебной практики по некоторым вопросам, связанным с истребованием имущества из чужого незаконного владения (информационное письмо от 13 ноября 2008 г. N 126) // Вестник гражданского права. 2009. N 1 (9). С. 126 - 127). По своему жанру текст относится к разъяснению действующего закона. Тем самым высказывания А. Ширвиндта (кстати, не облеченные в форму полемики или иного чисто доктринального рассуждения, о чем говорит отсутствие каких-либо ссылок на литературу) являются прямым выводом из закона (ст. 223 ГК), с чем я вполне согласен. Но значение таких суждений весьма велико в плане традиционных штудий на тему сопоставления нашего ГК с французской и/или германской моделью передачи права собственности по купле-продаже. Если правильно понять содержание ст. 223 ГК (что хорошо демонстрирует А. Ширвиндт), то нетрудно убедиться в отсутствии принципиальной разницы между упомянутыми моделями, что в существенной степени лишает смысла противопоставление русской и французской модели, а также влечет и многие другие, достаточно очевидные следствия.

Понятно, что если сделка - это волеизъявление, то исполнение обязательства направлено должником на освобождение себя от обязанности, а не на создание благ для кредитора. Присвоение же волеизъявлению двойного назначения (и обязательство прекратить, и право собственности создать) вступает в неразрешимое противоречие с волей как единством (поскольку мы не обсуждаем случаев раздвоения воли, что уже затрагивает сферу иных наук). Этот очевидный аргумент нужно специально отметить ввиду его важности. Даже при том, что воля и волеизъявление юристами понимаются не в полной совокупности свойств, которыми эти явления обладают в их собственном бытии, в психике, такое неизбежное отвлечение никак не допускает присвоения действительному процессу тех качеств, которых у него не имеется. Абстрагирование - это редукция, отбрасывание ряда свойств явления, но никак не наделение его такими чертами, которых у него не было.

Между тем единство воли и направленность ее на единую цель - важнейшее юридическое качество воли, ее несомненная ценность для права, главный ориентир в любом прикладном анализе и фундамент всего понимания сделки. Волеизъявление, действие всегда одно, всегда едино. И это потому, что едина воля, а воля едина потому, что един человек.

Обсуждая это вполне очевидное суждение, Д.В. Тариканов загадочным образом пришел к выводу, что, когда я его высказывал, я "пользовался" "разработанным советскими цивилистами учением о правовой форме" и потому, дескать, неправильно считаю, что "двойная правовая форма противоречит единству воли" <1>. На самом деле теории двойной формы ("человека и физического лица", как полагает Д. Тариканов) или иной множественной формы, которыми, я, насколько помнится, не пользуюсь, не имеют отношения к волеизъявлению, которое происходит в реальности (это действие) и потому всегда едино.

--------------------------------

<1> Тариканов Д.В. Юридическая личность коммерческих организаций в гражданском праве России. М., 2006. С. 44 - 45.

Действует не форма, "действовать может только человек", как верно заметил Д. Тариканов (используя, понятно, уже другую теорию <1>). Еще раз подчеркнем: реальны только лицо, действия, вещи <2>.

--------------------------------

<1> Там же. С. 39.

<2> Кажется, что лицо - абстракция от личности, описываемое, как и вещь, посредством некоторых внешних признаков (имя, место рождения и жительства и т.д.). На самом деле все же нет: вещь может быть такой же или подобной; даже когда мы говорим о тождестве вещи, понимаем, что отличия могут быть, лишь бы они не затрагивали свойств. А вот лицо - это всегда одно и то же, причем эта его тождественность лежит глубже всяких его признаков. Никакое совпадение внешних признаков не может положить предел выявлению тождества лица, если есть в том сомнения. Именно потому, что эти признаки только указывают на лицо, но не составляют его сути (собственно, признаки - это и не свойства), они никогда не достаточны и не они составляют тождество. Но это тождество берется от личности.

Особенно курьезна ссылка Д. Тариканова на теорию уголовного права об идеальной совокупности в обоснование раздвоения воли <1>. Дело в том, что воля в гражданском и уголовном праве играет разную роль <2>. В уголовном праве вообще нет волеизъявления, направленного на юридический результат. Никто не совершает преступного деяния для того, чтобы понести наказание, т.е. добиться юридического результата.

--------------------------------

<1> Тариканов Д.В. Указ. соч. С. 44 - 45.

<2> См., например: Дювернуа Н.Л. Чтения по гражданскому праву. М., 2004. Т. 2. С. 96. Хотя это положение было до сих пор совершенно бесспорным.

Человек - мера всех вещей, говорили софисты. Это верно и для права. Юридическими формами, даже если их придумать много, человека не заменить. Не воля производна от права, а право - от воли, от свободы человека. Поэтому у теории права нет никаких возможностей, пригодных для изменения качеств человека, в том числе соотношение действия и воли: все теоретические средства правоведения вторичны и бессильны перед своим источником, только и способным дать им смысл и содержание. Поэтому же и никакими юридическими теориями невозможно отменить того факта, что действие человек может совершить, только если его воля направлена на это действие. И одно действие здорового человека может направляться только единой волей.

Кстати, именно по причине недопустимости удвоения воли оказываются ничтожными притворные сделки: стороны выразили волю на совершение прикрытой сделки, а притворная - это иная, вторая воля (хотя бы по поводу содержания притворной сделки у сторон и не было расхождения), потому и ничтожна эта сделка. Двух воль у одного действия не бывает. Выбор между двумя волями, выраженными в одном акте, здесь также производится путем поиска "действительной" воли, определяемой традиционными средствами, т.е. выявлением интересов, целей и т.д.

Возвращаясь к нашему выводу, отметим, что остается только фикция иного волеизъявления, мысленно присоединяемого к фактически совершенному; с помощью этой фикции и конструируется вещный договор.

Именно как фикцию определял в свое время вещный договор О. Гирке. Однако со временем это качество фикции, на которой была выстроена вся система передачи прав в германском праве, стало забываться (это, по-видимому, главное свидетельство удобства фикции), и сегодня скорее преобладают представления о естественности вещного договора, хотя эта его природа, в которой он существует, и ограничена границами Германии. Вопрос о природе вещного договора подробнее рассматривается ниже.

Нужно, впрочем, заметить, что, и прибегнув к фикции, германское право не допускает здесь удвоения воли, всегда рассматривая исполнение как фактическое действие, поступок, но не сделку. Таким образом, двойного волеизъявления и в рамках концепции вещного договора не допускается.

Заключенная здесь ловушка удвоения, однако, неизменно настигает отечественных цивилистов. Например, М. Церковников вполне резонно замечает, что "увидеть в одном волеизъявлении два, как предлагает первый подход <1>, достаточно сложно" <2>.

--------------------------------

<1> Автор определяет его так: "Получается, что отчуждатель и приобретатель в один и тот же момент, одним и тем же совместным волеизъявлением заключают две двусторонние сделки, одна из которых устанавливает обязательство, а вторая переносит право собственности" (Церковников М.А. Приобретение права собственности на движимые вещи посредством соглашения: французский и российский опыт // Вестник гражданского права. 2009. N 3 (9). С. 130.

<2> Там же. С. 130.

Но вот если договор подчинен правилу традиции, тогда, по мысли М. Церковникова (который при этом лишь повторяет общее место многих наших цивилистов), в момент традиции совершается, согласно принципу разделения, сделка по переносу права собственности. Но теперь придется сказать об акте традиции (которая также, как известно, действие двустороннее) то же самое, что уже сказал сам автор: "Получается, что отчуждатель и приобретатель в один и тот же момент, одним и тем же совместным волеизъявлением заключают две двусторонние сделки, одна из которых исполняет обязательство, а вторая переносит право собственности".

В цитате из М. Церковникова я изменил лишь одно слово, обозначенное курсивом, "заключает" на "исполняет". Понятно, что логика высказывания от этого никак не изменилась, причем с этой логикой я вполне согласен: нельзя одним действием осуществить две разные воли. Здесь ловушка удвоения, о которой давно предупреждал И. Трепицын, наглядно показывает свое действие.

Итак, усматривать два волеизъявления, два волевых действия <1> в одном акте нельзя, как говорит и М. Церковников вопреки своим выводам.

--------------------------------

<1> Как показывает А. Манигк в цитированной работе, волеизъявление и выражение воли - не синонимы, хотя оба связаны с реализацией воли, поэтому я не буду настаивать на любом из понятий.

Поэтому и принцип разделения, сформированный германскими юристами, является искусственным и основан на фикции вещного договора. На самом деле право собственности вообще не может быть создано обязательством, даже и в рамках ФГК. Оно везде создается правопорядком, не только позволяющим, но и предписывающим сторонам привязать право собственности к одному из фактов (в том числе к факту договора купли-продажи), указанному в договоре, но непременно в том порядке, который описан в законе. В этом смысле и фикция вещного договора (поскольку любая фикция создается законом) играет все ту же роль вмешательства закона в процесс создания (наделения) права собственности на стороне приобретателя.

Фиктивность вещного договора закреплена в законе, как это и полагается фикции. Как это точно выразил Ф. Савиньи, "не из воли владельца или из его права выводит вещный договор свою действительность, но только из воли законодателя" <1>.

--------------------------------

<1> Цит. по: Василевская Л.Ю. Учение о вещных сделках по германскому праву. М., 2004. С. 97.

Можно предположить, что переход права собственности не по воле собственника, а по указанию, имеющему свои основания в правопорядке, предполагает достаточно высокую степень развития правопорядка, тогда как архаичная продажа, конечно, создававшая обязательства, разворачивалась вне устойчивой системы вещных прав, которая доступна лишь налаженному правопорядку. "Натуральная купля в первичных стадиях своего развития совершенно не знает вещного эффекта, а действует исключительно обязательственно" (Митюков А.К. Ответственность продавца за эвикцию в историко-сравнительном освещении. Киев, 1906. С. 148).

Аналогичным образом высказывается и Э. Штампе, говоря о "типовых правовых последствиях" в том же смысле, в каком Савиньи говорил о правопорядке: волей сторон такие последствия не создаются, более того - и это очень важно - от воли сторон эти последствия и не зависят: "Правовые последствия наступают в любом случае, пожелали ли (стороны договора) вдобавок к сказанному предусмотреть своим волевым актом также типовые последствия купли-продажи или нет" <1>.

--------------------------------

<1> Штампе Э. Проблема каузы в гражданском праве // Вестник гражданского права. 2007. N 4. С. 193. Хотя автор не говорит именно о вещном договоре и о механизме возникновения права собственности, обсуждая связь различных обязательств в рамках купли-продажи, здесь важна идея отделения воли сторон договора (вообще, этот феномен, конечно, выходит за рамки только отчуждения/приобретения вещей) от внешнего для этой воли юридического устройства оборота (правопорядка), которое может быть только принято ими, но никак не изменено.

Если собственность переходит в момент совершения договора купли-продажи (как это предусмотрено ФГК в виде общего правила), то тогда самому этому договору уже присваивается, как уже говорилось, качество знака, переносящего собственность независимо от его собственного содержания. Важно лишь то, что договор имеет качества факта, т.е. доступен восприятию иных лиц, объективен и тем самым способен обозначать момент перехода права собственности.

От воли сторон, поскольку речь не идет о недвижимости <1>, зависит лишь выбрать тот или иной факт в качестве знака прекращения/возникновения права собственности, но они лишены возможности передать право собственности каким-то иным образом, не придав никакому из фактов этого значения. Например, невозможно совершить отчуждение вещи, лишив традицию значения перехода права собственности, но не присвоив это значение какому-либо иному факту. В этом случае право собственности останется у прежнего обладателя <2>. Следовательно, можно прийти к выводу о том, что право собственности в современном российском праве непосредственно не передается волевым актом, сделкой, а возникает как следствие того юридического факта, с которым право собственности связывается посредством объективного, не зависящего от воли сторон механизма, созданного позитивным правом.

--------------------------------

<1> А для недвижимости от воли сторон зависит назначить какой-либо юридический факт как факт, с которым увязывается государственная регистрация; возникновение этого факта дает право заинтересованной стороне требовать государственной регистрации перехода права. Собственно говоря, сам этот факт и является тем самым "переходом права", который подлежит регистрации и который вызывает традиционные упреки законодателю в грамматической сумятице.

<2> Пожалуй, и договор будет ничтожен. Например, если в договоре купли-продажи стороны договорятся, что право собственности не переходит в момент передачи вещи, но не укажут иного факта, с которым увязан переход права собственности на вещь, то едва ли этот договор будет действителен, даже если будет исполнен сторонами.

В элементарном виде это может быть представлено таким образом, что если в договоре выражена воля на отчуждение вещи, то достаточно, чтобы последующая ее передача была направлена на исполнение договора; вторичное выражение воли на отчуждение является излишним и его не требуется: тогда передача переносит право собственности не потому, что передача содержит волю на отчуждение, а потому, что передача законным способом исполняет договор.

Еще более явным образом это следует из фактов возникновения права собственности против платежа, в указанный срок, посредством акта государственной регистрации, путем истребования индивидуально-определенной вещи у должника, отказавшегося ее выдать (ст. 398 ГК). То, что действие судебного пристава, забирающего вещь у должника против его воли, никак не может считаться выражением воли должника (собственника) на отчуждение, способно, кажется, устранить последние сомнения на этот счет и позволяет расстаться с давним предрассудком, без критики полагавшим возникновение права собственности непосредственно из волеизъявления собственника.

Нужно попутно заметить, что не только от воли должника не зависит лишение акта исполнения вещного эффекта (когда исполнению придано такое значение), но точно так же и от воли кредитора, который, если он принял исполнение, не может при этом лишить его вещной силы. Вещный эффект исполнения не меняется, несмотря на то, принимается ли исполнение самим кредитором либо иным лицом без участия в этом воли кредитора или исполнение происходит принудительно в рамках исполнительного производства либо, наконец, вещный эффект увязан с иным юридическим фактом, отличным от исполнения обязательства.

Кстати, эти выводы позволяют обосновать проблему двойной регистрации прав на объекты недвижимости, т.е. проблему регистрации сделки и перехода права. Противники этого громоздкого удваивающего механизма быстро обнаруживают, что существуют все же сделки, которые нужно регистрировать. В связи с этим признается отсутствие "единого обоснования" регистрации. Между тем такое единое обоснование налицо, и оно состоит в том, что право собственности никогда не передается сделкой. Поэтому если регистрируется именно право собственности, то сделку об отчуждении вещи регистрировать не нужно; регистрации подлежит переход права собственности, приуроченный к тому юридическому факту, с которым стороны связали возникновение вещного права (отсюда - не имеющий, как уже говорилось, собственного смысла обобщающий термин "переход права"; он как раз и указывает на придание факту, являющемуся "переходом права", функции знака перехода собственности). Если же регистрируется право обязательственное (право арендатора и т.п.), то регистрировать нужно только сделку; право отдельной регистрации не подлежит, так как обязательственные права иначе как сделкой не устанавливаются.

Вещные права, не связанные с владением (сервитут и др.), возникают из договора, но с ними, насколько известно, проблем не возникает.

Попутно можно обратить внимание на верное замечание С.В. Сарбаша, что удержание титула собственности при продаже с отложенным платежом не является условной сделкой, потому что отложенный вещный эффект продажи не отвечает признакам условной сделки <1>. Дело в том, что сделка порождает только обязательство <2> и только обязательство может быть поставлено под условие в порядке ст. 157 ГК РФ. А вещный эффект непосредственно из сделки не возникает и нормой ст. 157 ГК не охватывается.

--------------------------------

<1> Сарбаш С.В. Удержание правового титула кредитором. М., 2007. С. 20.

<2> Кроме сделок, направленных на передачу только права (скажем, передачу права требования, права на результат интеллектуальной деятельности), а не предоставляющих материальное благо (объект). В этих случаях идея, что сделка порождает обязательство, которое затем исполняется, вполне удобна с практической точки зрения, и особенно если вводится механизм абстрактности цессии. Но на самом деле право передается (точнее, устанавливается) однажды, самой сделкой, без исполнения.

Различие между сделками, передающими право собственности, и сделками по передаче иного права будет обнаруживаться в том, что если для передачи права собственности договор играет роль факультативного факта, знаменующего такую передачу, то для передачи права требования и т.п. указание на иной факт является факультативным; по умолчанию же именно договором такое право передается.

Итак, в механизме возникновения права собственности, как он описан в ГК РФ, мы обнаруживаем односторонние сделки, предоставляющие право требования (т.е. обязательственное право) другой стороне, но не обнаруживаем сделки по прекращению права собственности и по наделению этим правом другой стороны. Замечательно, что и механизм отказа от права собственности не допускает прекращения права собственности из одной только односторонней сделки собственника (ст. 236 ГК).

Понятно, что введение в наше законодательство весьма удобной во многих отношениях фикции вещного договора могло бы привести к существенным изменениям данного вывода; следует, однако, иметь в виду, что вещный договор, как и любая фикция, может быть введен только путем прямого указания законодателя <1> и требует масштабного изменения системы гражданского законодательства. Фикция не может учреждаться путем усмотрений, умолчаний и аналогий. Уже классическое право отличало фикцию от находящейся в распоряжении применяющих право юристов интерпретации, в том числе аналогии, тем, что "фикция вводилась актом власти" <2>.

--------------------------------

<1> "Правовая фикция закреплена в правовой норме и является нормативным предписанием" (Кузнецова О.А. Фикции в гражданском праве // Цивилистические записки: Межвуз. сб. науч. тр. Вып. 4. М.; Екатеринбург, 2005. С. 318).

<2> Гарсиа Гарридо М.Х. Римское частное право: Казусы, иски, институты / Отв. ред. Л.Л. Кофанов. М., 2005. С. 116.

Изложенные выводы позволяют наряду с прочим заключить также, что никакого специального правомочия на установление права собственности не существует, так как нет и волеизъявления, непосредственно создающего право собственности.

Управомоченным на отчуждение вещи является лицо, которое в силу закона или договора с собственником вправе быть продавцом, т.е. вправе заключить и исполнить договор об отчуждении вещи от собственного имени. Ничего иного для отчуждения вещи, т.е. некоего вещного управомочия, не требуется.

Отвлекаясь от нашей темы, хотел бы остановиться все же на вопросе о природе исполнения обязательства. С.В. Сарбаш потратил немало сил, чтобы доказать, что исполнение обязательства является двусторонней сделкой <1>. Мне кажется, однако, что исполнение не может быть без оговорок отнесено к числу сделок. Прежде всего невозможно согласиться с тем, что целью обязательства является заключение сделки. Думаю, никто из участников оборота не мог бы предположить, что он вступает в договор, обязывается, чтобы заключить затем сделку.

--------------------------------

<1> Сарбаш С.В. Исполнение договорного обязательства. М., 2005. С. 27 и сл.

С практической точки зрения смысл квалификации какого-либо юридического факта в качестве сделки состоит в том, что этот факт может быть признан недействительным. Вообще говоря, юридическим фактам не присуще такое качество, как утрата действия (т.е. отпадение порождаемых ими прав и обязанностей): для этого нужно указание закона. Такое указание сделано в отношении сделок и некоторых иных действий (скажем, ненормативных актов; известна проблема оспаривания актов органов управления юридических лиц). Поэтому квалификация исполнения в качестве сделки являлась бы критически важной только в том случае, если бы практически стоял вопрос о возможности признания исполнения недействительным. Но, как известно, это не так.

Юридический эффект исполнения подчинен не нормам о действительности сделок (юридических фактов), а нормам о надлежащем исполнении. (Даже исполнение под угрозой имеет эффект и не может быть признано ничтожным, хотя для сделок это не так <1>.) По ст. 167 ГК, если исполнение - это сделка, то оно не может быть исполнено, ведь исполнение не исполняется, а следовательно, к нему неприменима и реституция <2> даже в самом широком ее понимании как возврат в первоначальное положение без обсуждения прав на имущество. Именно поэтому квалификация исполнения в качестве поступка не несет в себе никаких угроз ни теории права, ни правопорядку.

--------------------------------

<1> Такой казус обсуждает Дювернуа (см.: Дювернуа Н.Л. Чтения по гражданскому праву. М., 2004. Т. 2. С. 106).

<2> С.В. Сарбаш видит здесь осложнение только в части исчисления сроков исковой давности по ст. 181 ГК (см.: Сарбаш С.В. Исполнение договорного обязательства. С. 71), хотя на самом деле неприменимы все правила гл. 9 ГК; если обязательство не прекратилось, то применяются правила о ненадлежащем исполнении обязательства, но никак не норма ст. 167 ГК, как, впрочем, и другие нормы о недействительности сделок. Никому не придет в голову говорить, скажем, о частичной недействительности исполнения, применяя правила ст. 180 ГК, и т.д. Везде будут применимы только нормы, регулирующие исполнение обязательства.

Тем не менее по своей сути исполнение все же содержит тот существенный признак сделки, который состоит в волевой направленности действия на юридический результат. В этой связи я бы отметил, что есть немало юридических фактов, которые обладают теми или иными свойствами сделки, но сделками все же не являются <1>.

--------------------------------

<1> Позиция, отрицающая за передачей имущества по договору природу сделки, впрочем, как и поступка, уже была изложена ранее Т. Илларионовой (Илларионова Т.И. Сделки в механизме гражданско-правового регулирования общественных отношений // XXVII съезд КПСС и механизм гражданско-правового регулирования общественных отношений. Свердловск, 1988. С. 54).

Можно указать, например, на уведомление должника о цессии (п. 3 ст. 382 ГК), впрочем, как и на иные сообщения и уведомления, в том числе процессуальные, имеющие характер сознательного, волевого действия, но не являющиеся сделками и потому не порождающие обязательства, но влекущие иные юридические последствия. Да и такие факты, как, скажем, оценка имущества, подлежащего отчуждению обществом, решения органов управления обществом и другие действия участников корпоративных отношений, к сделкам не относятся. Практическая важность этого более или менее очевидного вывода состоит в том, что такие факты, не являясь сделками, не подпадают под действие норм ГК РФ о сделках. Именно поэтому, кстати, потребовалось специальное указание (имеющее характер нормы), что решения общего собрания акционерного общества могут быть признаны недействительными.

К юридическим фактам следует отнести и недействительные сделки <1> (об этом речь пойдет дальше). Исполнение недействительной сделки - это юридический факт, отличный от исполнения действительной сделки (и, кстати, сделкой его считать едва ли возможно, так как никаких прав он не создает и не прекращает, а порождает те, которые не были целью сторон). Впрочем, я не ставлю сейчас задач классификации <2>.

--------------------------------

<1> Е.А. Суханов не сомневается в том, что недействительная сделка относится к юридическим фактам (см.: Суханов Е.А. О диссертациях по гражданскому праву // Вестник гражданского права. 2006. N 1. С. 256). Полагаю, что это правильный подход.

<2> Поэтому я не буду также обсуждать таких сделок, как, скажем, третейские соглашения; проблематика этих фактов мало относится к аспектам обсуждаемой темы.

Такие действия направлены на определенный юридический результат, отличный от установления прав и обязанностей (ст. 153 ГК), и они не могут быть признаны недействительными по правилам гл. 9 ГК РФ; да такое оспаривание и не имеет смысла, т.е. они не порождают подлежащего исполнению обязательства. Если порождаемый ими юридический эффект и не наступает (скажем, лицо не извещено), то не в силу пороков воли, отсутствия полномочий и подобных обстоятельств, описанных в гл. 9 ГК, а в силу нарушения правил об их совершении, т.е. скорее так, как это присуще ненадлежащему исполнению обязательств. Попытки отождествления этих фактов с поступками встречают обычно критику, и в немалой мере уместную. Но выводом из этой критики я бы скорее сделал положение о том, что не все действия, в которых содержится воля на те или иные юридические последствия, являются сделками, чем утверждение, что все они являются поступками.

Пожалуй, сделкой бесспорно является лишь действие, которым действующее лицо устанавливает для себя обязанность (ст. 155 ГК) либо прекращает свое право в отношении должника (изменение обязательства тогда предстает как комбинация этих двух действий <1>). Потье, как подчеркивает М.М. Агарков, называл соглашением "согласие двух или нескольких лиц, направленное на установление между ними обязательства, либо на прекращение или изменение ранее возникшего обязательства" <2>.

--------------------------------

<1> Савиньи говорил о первоначальном или превращенном обязательстве (см.: Савиньи Ф.К. Обязательственное право. СПб., 2004. С. 370). Оговорки в части сделок, непосредственно создающих права, сделаны выше, на с. 419.

<2> Агарков М.М. Обязательство по советскому гражданскому праву // Избранные труды по гражданскому праву: В 2 т. М., 2002. Т. 1. С. 314 - 315. Много путаницы будет, если считать, что из сделки (соглашения) могут возникать какие угодно права, отличные от обязательства. Исключения из этого механизма бывают крайне редко и всегда требуют самого тщательного обоснования (и все же остаются обычно спорными). Во всяком случае, если право, порождаемое сделкой, не относится к обязательству, то имеет весьма сходную с ним природу и, конечно, не является ни вещным, ни абсолютным.

Действия, в которых присутствует воля лица на иной юридический эффект, отличный от обязывания/прекращения своего права, едва ли будут иметь природу сделки, кроме известных исключений, подобных обсуждаемым нами односторонне обязывающим сделкам.

Вытекающая из этого предположения идея о неполноте той классификации юридических фактов, которая идет от Савиньи <1>, не кажется мне обстоятельством, способным сделать это предположение недопустимым. Видимо, есть смысл вспомнить заявление М.М. Агаркова о том, что классификация юридических фактов "сама по себе является областью, еще совершенно не исследованной" <2>. Даже если сделать поправку на полемичность этого тезиса, направленного против буржуазной науки, почва для такого суждения все равно остается (можно хотя бы указать на приведенную далее автором дискуссию о природе квазиконтракта как юридического факта).

--------------------------------

<1> М. Агарков характеризует достижения пандектистики в части классификации юридических фактов как ничтожные: они "равны нулю" (Агарков М.М. Указ. соч. С. 331).

<2> Там же. С. 307.

Возвращаясь к прерванному изложению, напомню, что мы пришли к выводу, что никакого специального вещного управомочия для отчуждения вещи не требуется.

Не имеет вещного эффекта и полномочие, близкое по своей природе правомочию <1>. Полномочие представителя состоит только в совершении сделки для представляемого, как это и следует из ст. 182 ГК. В связи с этим возникает вопрос, которого мы уже касались в более общем смысле, обсуждая вещный эффект односторонне обязывающих сделок, - о вещном эффекте полномочия.

--------------------------------

<1> Подробнее природа полномочия рассмотрена в отдельной главе.

Если система права включает вещный договор, то решение, как можно ожидать, будет заключаться в том, что полномочие включает в себя и совершение вещного договора. Однако и в этом случае возникают теоретические сложности, вытекающие из фиктивности самой конструкции вещного договора. Применительно к полномочию германские юристы предлагают крайне условную концепцию антиципированного (предвосхищенного) конститута, в соответствии с которой полученное представителем владение считается осуществляемым для представляемого и влечет право собственности в его лице, причем соглашение об этом является "соглашением относительно будущего вещного действия". Понятно, что на самом деле такое соглашение не заключается, и потому приходится считать его подразумеваемым, точнее, иллюзорным. Однако с позиций вещного договора возникает и в этом случае трудно преодолимое препятствие для квалификации действий отчуждателя, когда он совершает традицию (и вещный договор) с представителем, "ведь нельзя предполагать, что волеизъявление совершить традицию действительно направлено к неопределенному лицу, которого это касается, если лицо определено каузальной сделкой, например в качестве покупателя" <1>.

--------------------------------

<1> Эннекцерус Л. Указ. соч. Т. 1. Полутом 2. С. 236.

Тем больше трудностей, если отчуждатель и не знает принципала, как это свойственно комиссии. Следует признать вполне последовательным заявление Г. Шершеневича о том, что возникновение собственности в лице комитента не имеет удовлетворительного решения. Этот обескураживающий вывод прямо вытекает из необходимости придерживаться системы представлений, ориентированных на вещный договор.

Б.Б. Черепахин предлагает считать, что "комиссионер и залогодержатель отчуждают чужую вещь на основании управомочия, полученного от собственника, хотя они и не обладают полномочием действовать от имени последнего" <1>. Эту попытку решить то, что считал не имеющим решения Г. Шершеневич, трудно признать удачной.

--------------------------------

<1> Черепахин Б.Б. Правопреемство по советскому гражданскому праву. С. 321. Эту позицию, не приводя каких-либо аргументов, воспроизводит и С. Скороходов (см.: Скороходов С. Правовой режим вещей, отчуждаемых (приобретаемых) по договору комиссии // Хозяйство и право. 2003. N 11. С. 33).

На самом деле никакого управомочия комиссионер не получает ни для отчуждения, ни для получения вещи. В силу договора и закона комиссионер получает лишь право требовать от комитента принять обязательства перед третьим лицом. Только этот механизм является собственно обязывающим принципала, но является не правомочием (полномочием), а субъективным правом требования (освобождения от обязанности). Какого-либо автоматизма, присущего действию правомочия (полномочия), здесь нет. Все прочие права и обязанности комиссионера имеют традиционную обязательственную природу и никаким образом не относятся ни к правомочиям, ни к полномочиям.

Передача вещи покупателю является для комиссионера лишь выполнением его обязательства из купли-продажи <1>. Только в этом смысле передача является сделкой (со всеми сомнениями, высказанными по этому поводу выше), но для такой сделки не нужно быть собственником и не нужно получить от собственника какое-либо специальное право (правомочие); достаточно действовать в рамках правопорядка, которому только и подчинен механизм возникновения вещных прав. Правомочие на отчуждение в данном случае, как и во всех иных случаях отчуждения чужой вещи, устанавливается не иначе, как законом, но никак не волей сторон. Не случайно соответствующая норма (п. 1 ст. 996 ГК) является императивной и не допускает иного решения вопроса.

--------------------------------

<1> Как довольно любопытное может быть расценено суждение о том, что обязанность передать имущество клиенту в собственность "в наибольшей степени соответствует комиссионным отношениям" (Мельник В.В. Договоры о долевом участии в строительстве // Вестник ВАС РФ. 2004. N 2. С. 192). Полагаю все же, что такая обязанность в наименьшей степени соответствует природе комиссии, в чем легко убедиться, ознакомившись с соответствующей главой ГК РФ, определенно устанавливающей возникновение собственности непосредственно в лице комитента, без всякой передачи. Впрочем, это суждение как проявление стихийных представлений о комиссии имеет определенный интерес.

С позиций теории традиции представляет интерес квалификация передачи вещи комитентом комиссионеру и комиссионером комитенту. Очевидно, что такая передача не влечет вещного эффекта, так как право собственности возникает у комитента (принципала) непосредственно, и потому передача не является традицией. Передача вещи, следовательно, имеет лишь значение исполнения обязательства (ст. ст. 999, 1000 ГК). Если комиссия предусматривает вручение комиссионеру товара для реализации, то нужно, видимо, признать право комиссионера требовать передачи товара (поскольку договор не является реальным) либо отказаться от договора и требовать убытков.

Изъятие товара по правилам ст. 398 ГК невозможно, так как товар не передается для пользования. Невозможно и поручение комиссионера комитенту о передаче вещи третьему лицу в порядке исполнения договора (ст. 313 ГК), поскольку комитент не обязан перед комиссионером выдачей вещи <1>.

--------------------------------

<1> Эти соображения в равной мере применимы и к поручению.

Кажется, это обстоятельство было упущено из виду при обсуждении ряда казусов, связанных с исполнением комиссии, когда говорилось, что вещь по договору комиссии должна быть передана во владение комиссионера <1>. На самом деле такой обязанности нет, и исполнение комиссии не требует этого. Вопрос заключается в том, охватывается ли комиссией договор, который комиссионер не может исполнить лично. Вот на этот вопрос и приходится дать отрицательный ответ: если комиссионер не вправе дать указание комитенту об исполнении (а он не вправе сделать это), то он оказывается лишен и распорядительных возможностей в отношении имущества, т.е. не может заключить договор об отчуждении вещи.

--------------------------------

<1> См.: Обсуждение проблемных вопросов договора комиссии // Вестник ВАС РФ. 2004. N 8. С. 196 и сл.

В ходе дискуссии говорилось также, что "для своего контрагента" комиссионер "будет собственником" <1>. Высказывание принадлежит Г.Е. Авилову, который, впрочем, затем смягчил его, поэтому будем расценивать его просто как одну из возможных крайних позиций. Думаю, что такая позиция неверна именно потому, что совсем не обязательно быть собственником, чтобы создать это право получателю вещи. Не нужно для этого и иметь какое-либо правомочие, нужно, как уже говорилось, лишь иметь установленное законом право на совершение и исполнение сделки об отчуждении имущества. Обсуждаемый казус (в нем комитент отказался передавать недвижимость, которая была продана комиссионером) уточняет это правило таким образом, что не только право на отчуждение должно быть закреплено нормой закона, но и право на исполнение, т.е. передачу вещи. Обсуждая уже этот аспект, я должен заметить, что запрет на отчуждение вещи при фактической невозможности передачи самой вещи получателю вытекает из системы российского права. Подробнее этот вопрос будет рассмотрен ниже.

--------------------------------

<1> Там же. С. 194.

В ходе дискуссии обсуждался и вопрос о комиссионном поручении на отчуждение права требования с совершением цессии в пользу комиссионера. Этот договор был расценен как не противоречащий ГК РФ, но не договор комиссии <1>. На самом деле комиссионер не получает права на вещи, являющиеся предметом комиссии (ст. 996 ГК). Соответственно, любой договор, который прямо передает право собственности на предмет комиссии комиссионеру, утрачивает черты договора комиссии.

--------------------------------

<1> Вестник ВАС РФ. 2004. N 8. С. 187 и сл.

Сходство между вещными правами и правами требования применительно к деятельности комиссионера не настолько велико, чтобы прийти к выводу, что к правам применим иной режим, отличный от нормы ст. 996 ГК.

Но распорядиться правом, совершить сделку с правом невозможно, если цедент не является кредитором. Это обстоятельство вытекает из того, что цессия лишь мысленно может быть выделена из акта распоряжения обязательственным правом (требованием). На самом деле это разделение физически невозможно, в частности, невозможно быть одному лицу кредитором, а другому - цедентом. Мы лишний раз убеждаемся, что разделение собственности и владения возможно между двумя лицами - собственником и владельцем <1>, тогда как обязательственное право разделиться между двумя лицами не может и соответствующие термины, отражающие такое разделение, равно как и описываемые ими феномены, не известны. Поэтому при всем сходстве между цессией и традицией (как средства "передачи" права) в экономическом и юридическом смысле в части их физического, материального проявления обнаруживается, что традиция всегда существует только материально, а вещный договор к ней лишь домысливается, тогда как цессия всегда домысливается к договору о передаче права. Поэтому цессия может отождествляться с вещным договором, но не с традицией. Соответственно, традицию может совершить и лицо, которое права на вещь не имеет, тогда как цессию - только обладатель права (кредитор).

--------------------------------

<1> Здесь, конечно, не происходит расщепления права, ведь владение - не право.

Эти обстоятельства приводят нас к выводу, что в рамках ГК РФ договор комиссии, по которому за комиссионером закрепляется право на предмет комиссии посредством цессии в пользу комиссионера, невозможен.

Конечно, все сказанное о правах на предмет комиссии относится и к реализации залога (право на отчуждение залога положительно (и естественно, императивно) закреплено п. 1 ст. 350 ГК).

Сомнительность идеи Б.Б. Черепахина о получении от собственника некоего правомочия на отчуждение проявляется также в том, что есть случаи, когда отчуждение очевидным образом происходит без всякого, даже подразумеваемого волеизъявления собственника, как, например, при продаже имущества неисправного должника с торгов <1>. Но главное не в этом. Мы уже могли видеть, что механизм возникновения вещного права вовсе не требует волеизъявления собственника или иного лица; право собственности возникает в силу факта, которому вещное действие присвоено не волей сторон, а законом, правопорядком в целом. Стало быть, у собственника нет специального права на наделение приобретателя имущества вещным правом. Поэтому он не может передать иному лицу это право в виде полномочия (правомочия), да это и не требуется, поскольку и это иное лицо нуждается лишь во власти обязывать (равно как и в праве исполнять обязательства). Этого достаточно и для того, чтобы возник вещный эффект.

--------------------------------

<1> Определенные трудности возникают и при объяснении с позиций вещного договора возникновения собственности в результате исполнения договора об отчуждении вещи третьим лицом. Для примера можно привести приказ продавца (собственника) хранителю передать вещь покупателю. Хранитель, очевидно, не в состоянии наделить покупателя правом собственности, так как, во-первых, собственником не является и не может вступать в договор о собственности, а во-вторых, потому, что его воля вовсе не направлена на передачу собственности. Для хранителя безразлично, по какому основанию он передает вещь: идет ли речь об отчуждении либо о чем-то ином (аренде, перевозке и т.д.). В приказе об исполнении это не указывается, а если и указывается, то никакого юридического значения не имеет (это, в частности, означает, что неверное указание основания приказа об исполнении третьему лицу либо заблуждение исполнителя относительно такого основания никак не влияют на действительность исполнения). Достаточно лишь того, что есть приказ поклажедателя и что исполнение этого приказа освобождает его от обязанностей по хранению. Между тем право собственности у покупателя возникает именно в момент получения вещи от третьего лица (в нашем примере - от хранителя). Нет никаких трудностей для понимания этого механизма, если только не ставить перед собой задачу найти в такой передаче следы "договора о собственности" (вещного договора).

Эти выводы позволяют нам существенно прояснить и механизм действия полномочия. Мы видим, что полномочие не имеет вещного действия, оно, как это и сказано в законе, нужно только для совершения сделок. А сделки вещного эффекта не имеют. Поскольку мы сейчас обсуждаем сделки двусторонние (односторонние сделки обычно совершаются все же без представителя, а в тех случаях, когда он привлекается, об отчуждении речи не идет), договоры, то эффект полномочия состоит в установлении обязательства, а при необходимости - и в исполнении его. Все действия представителя являются, следовательно, действиями, создающими и прекращающими обязательства и права требования. Ничего другого из полномочия извлечь невозможно, и этого вполне достаточно.

Полученное представителем владение, как и любое владение, выступает как фактическая позиция. Как известно, никакого права владения не существует. В любом случае этого права не может быть у представителя, так как он по определению действует в чужом интересе и ему запрещен интерес в имуществе, а стало быть, и любое имущественное право. В отношении вещи ее владелец выступает уже не в силу полномочия - полномочие вообще прав на вещи, повторяем, породить не может, а в силу того договора с принципалом, который лежит в основе полномочия. Этот договор служит для него титулом, т.е. создает законное владение и очерчивает его права к принципалу относительно вещи.

Что касается вещного эффекта, то получение вещи представителем порождает право собственности у принципала, поскольку иное не установлено законом или договором. Понятно, что если по условиям договора предусматривается передача вещи иному лицу либо непосредственно принципалу, то ровным счетом ничего не изменится: собственность перейдет к получателю в момент установления владения любым из этих лиц.

Отказ нашей правовой системы от вещного договора избавляет и нас от необходимости конструировать спасающие догму конструкции вроде антиципированного конститута или специального правомочия, "восполняющего" отсутствие у агента права собственности, и т.п.

<< | >>
Источник: К.И. СКЛОВСКИЙ. СОБСТВЕННОСТЬ В ГРАЖДАНСКОМ ПРАВЕ. 2010

Еще по теме Глава 12. О МЕХАНИЗМЕ ПЕРЕХОДА ПРАВА:

  1. Статья 35. Переход права на земельный участок при переходе права собственности на здание, строение, сооружение
  2. 3.3.1. Переход права на земельный участок при переходе права собственности на объект недвижимого имущества
  3. Статья 1318. Срок действия исключительного права на исполнение, переход этого права по наследству и переход исполнения в общественное достояние
  4. Статья 1327. Срок действия исключительного права на фонограмму, переход этого права к правопреемникам и переход фонограммы в общественное достояние
  5. Статья 1327. Срок действия исключительного права на фонограмму, переход этого права к правопреемникам и переход фонограммы в общественное достояние Комментарий к статье 1327
  6. Статья 1318. Срок действия исключительного права на исполнение, переход этого права по наследству и переход исполнения в общественное достояние Комментарий к статье 1318
  7. Глава 14. ПЕРЕХОД ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ И ПЕРЕДАЧИ ВЕ
  8. Глава 18. Загальна характеристика інституту права власності в умовах переходу України до ринкової економіки
  9. Глава ЗАГАЛЬНА ХАРАКТЕРИСТИКА ІНСТИТУТУ ПРАВА ВЛАСНОСТІ В УМОВАХ ПЕРЕХОДУ УКРАЇНИ ДО РИНКОВОЇ ЕКОНОМІКИ
  10. Статья 1331. Срок действия исключительного права на сообщение радио- или телепередачи, переход этого права к правопреемникам и переход сообщения радио- или телепередачи в общественное достояние
  11. Статья 1331. Срок действия исключительного права на сообщение радио- или телепередачи, переход этого права к правопреемникам и переход сообщения радио- или телепередачи в общественное достояние Комментарий к статье 1331
  12. Тема V. Механизм действия экологического права
  13. Переход права на принятие наследства
  14. Статья 564. Переход права собственности на предприятие
  15. Глава 5. МЕХАНИЗМ ГОСУДАРСТВА И ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ОБЩЕСТВА