3. 1. Субъективное право на жилое помещение и правоспособность

Следует согласиться, что гражданское правоотношение и гражданская правосубъектность занимают первые места в списке наиболее изученных правовых форм. Однако если сами по себе эти формы оказались исследованы скрупулезно, то их сочетание и взаимосвязь освещены далеко не полно.

Вроде бы очевидными, но вовсе не бесспорными являются в настоящий момент лишь следующие постулаты:

- правоспособность предшествует возникновению субъективного пра-ва; правоспособность – предпосылка правообладания, правоспособность – предпосылка субъективного права. Именно таким образом чаще всего определяется правоспособность, что, надо полагать, не раскрывает ее правовой природы, однако, отражает взаимосвязь субъективного права и правоспособности с позиции пространственно-временного характера;

- содержание субъективного права предопределено заложенными в правоспособности способностями, что позволяет оценить легитимность возникшего субъективного права. В этом случае следует говорить о содержательной соотносимости правоспособности и субъективного права.

Иные признаки той и другой правовой формы, упоминаемые в юридической литературе, не отражают их взаимосвязи, а лишь дают основания для выявления сходства и различий между ними. К сходствам можно отнести то, что и правоспособность, и субъективное право есть правовые явления положительного содержания, предоставляющие их обладателю возможности и способности. Отличий же между ними значительно больше: и в уровне абстракции, и уровне всеобщности и равенства, и в способности к исчерпанию, и в связях с объективной действительностью.

Нельзя заметить и еще одну важную особенность, требующую обсуждения. Субъективное право, не существующее без юридической обязанности, не рассматривается как самостоятельная правовая форма. Субъективное право лишь элемент такой правовой формы как правоотношение. Относительно правоспособности такого на первый взгляд сказать нельзя. Правоспособность – это самостоятельная правовая форма, не являющаяся результатом связи каких-то иных правовых явлений. Таким образом, возникает вопрос о том, почему исследовательские усилия направлены исключительно на выявление соотношения между правоспособностью и субъективным правом, и данный вопрос не ставится применительно к правоотношению как правовой форме в целом. Очевидно, что в содержание правоспособности включается не только возможность иметь права, но и нести обязанности, что свидетельствует о необходимости исследования и этой взаимосвязи.

Несколько подробней стоит сказать о правоспособности, под которой понимается способность участника общественных отношений, закрепленная нормами гражданского права, иметь гражданские права и нести гражданско-правовые обязанности. Затронем лишь некоторые моменты данной проблематики, представляющие для нас интерес. В первую очередь речь идет о разном уровне абстракции применительно к правоспособности.

Е.А. Флейшиц очень точно отразила суть абстрактного, или бланкетного, применительно к правоспособности: «правоспособность есть закрепленная законом возможность иметь любые права и нести любые обязанности из числа предусматриваемых для данной категории общественных отношений соответствующей системой объективного права» . Это аксиоматичный постулат. Не споря с этим, однако, развивая данную мысль, М.М. Агарков, а следом за ним и В.А. Белов обосновывают существование иного среза правоспособности – динамического. Этот срез правоспособности позволяет определить место индивидуальным возможностям по обладанию (возложению), осуществлению (исполнению) конкретными субъективными правами и обя-занностями и их защите (несению ответственности).

Анализ обоснования существований данного феномена приводит к констатации следующих выводов. Во-первых, если правоспособность есть правовая форма субъекта отношений, то динамическая правоспособность «сопровождает» само субъективное право, юридическую обязанность или иную правовую форму. Благодаря динамическим элементам эти возможности и долженствования прикрепляются к своим носителям . Во-вторых, динамическая правоспособность никоим образом не должна рассматриваться как вид общей правоспособности, поскольку не наделена большинством ее базовых признаков – ни абстрактностью, ни всеобщностью (всем и каждому), ни равенством своего содержания. В-третьих, однако указание на то, что это особый срез правоспособности, еще больше затрудняет задачу определения ее места в существующих правовых формах. В-четвертых, не добавляет ясности, а лишь еще больше запутывает уяснение проблемы, выделение В. А. Беловым двух параметров правоспособности – содержания и объема.

Для того, чтобы прокомментировать указанные выше моменты, постараемся высказать некоторые соображения.

Не усматривая большого смысла в анализе вопроса о соотношении понятий правосубъектности и правоспособности, заметим, что нам импонирует позиция В.А. Белова, предложившего рассматривать их в связке «причина – следствие». При этом считается, что правосубъектность – это способность быть субъектом права, а правоспособность – следствие наделения правосубъектностью. Невозможно не увидеть, что указанный подход не избежал недостатков, как и традиционная позиция, рассматривающая данные категории (правоспособность и дееспособность) как элементы правосубъектности. Недочеты эти можно сформулировать в следующих вопросах. Что значит обладать способностью быть субъектом права (правосубъектностью)? Достаточно ли для этого быть просто названным таковым в законе (быть поименованным, причисленным)? Может ли существовать и существует ли временной промежуток между моментом признания субъектом и наступлением юридических последствий в виде правоспособности? Как можно реализовать то, чего еще нет?

Очевидно, что обладание определенными свойствами, которые позволили закону допустить возможность распространить на кого-то или что-то действие гражданско-правовых норм, само по себе не превращает это что-то или кого-то в субъекта гражданского права. Правоспособность следует рассматривать не просто как юридическое последствие признания правосубъектности, а неизбежное юридическое последствие, причем наступающее одномоментно с таким признанием. Не может гражданско-правовой закон отнести участника общественных отношений к субъектам, не наделив его правовыми способностями.

Далее. Субъект, участник, лицо – это адресаты гражданско-правовых норм, субстанции, существующие в мире реальной действительности. Уста-новить зависимость правоспособности и субъективного права невозможно, если не дать ответа на вопрос о том, как эти правовые явления соотносятся с понятием «субъект права».

Без субъекта немыслимо никакое общественное отношение, без такового нет вообще ничего общественного, а значит, нет и правовых отношений. Используя терминологию, предложенную нами в предыдущем разделе, обратим внимание, что следует разграничивать субъекта как участника правовых отношений и субъекта правоотношений (в широком смысле). Именно первый, наделенный правами и обязанностями, представляет собой участника фактических, реальных правовых отношений. При таком взгляде на субъекта правовых отношений стоит присоединиться к высказываниям В.Н. Протасова о том, что «В свете теории системного подхода права и обязанности участников – это не отдельные, «самостоятельные» элементы правоотношений, а юридические качества, свойства элементов (субъектов), приданные им правовыми нормами» .

В правовой же сфере самого субъекта уже не существует, а существуют лишь его формы, которые в самой широкой интерпретации называют правовым положением субъекта (или личности) . В правовой сфере есть связки должного и возможного в различных сочетаниях , которые позволяет проводить видовую дифференциацию правовых форм. Так все ли формы есть отражение в правовой сфере субъекта права?

В.А. Белов дает на этот вопрос отрицательный ответ, который обнаруживается в его делении правовых форм на правовые формы собственно общественных отношений и их элементов (субъектов, объектов, условий существования) . При этом субъектам отводится лишь одна правовая форма – правовое положение, основой которого являются категории правоспособности и дееспособности. Правоотношение же выступает правовой формой самого общественного отношения. Не совсем понятно при этом формой чего выступают секундарные права, обременения и ограничения, кредиторские обязанности, охраняемые законом интересы и др., а также допускает ли автор возможность рассмот-рения субъективного права и юридической обязанности как самостоятельных правовых форм, а не элементов правоотношения?

Отсутствие прямых ответов на данные вопросы вынуждает анализировать отдельные высказывания правоведа. С одной стороны, само по себе субъективное право и юридическая обязанность нигде не называются правовыми формами. Там, где они рассматриваются обособленно, исследователь предпочитает употреблять термин правовое явление (в частности, выделяя такую правовую форму как взаимосвязи правовых явлений, но, обратим внимание, не правовых форм). С другой стороны, рассуждая о конкретизации гражданской правоспособности, автор пишет: «механизмом конкретизации… является рождение… динамических элементов вместе с конкретными субъективными правами, юридическими обязанностями и иными гражданско-правовыми формами возможного и должного поведения (выделено мною. – С.С.)» , что дает основание думать, что субъективное право и юридическая обязанность рассматриваются как самостоятельные правовые формы. Подтверждается данная убежденность и тем фактом, что В.А. Белов не отрицает возможности изучения прав и обязанностей самих по себе или же в связи, но не с друг другом, а с чем-то (или кем-то) иным .

Более широкий смысл в понятие правового положения вкладывают другие исследователи. Так, Н.В. Витрук считает, что ядро правового положения личности составляет система юридических прав, свобод, обязанностей и законных интересов (правовой статус личности), а гражданство и правосубъектность, являясь структурными элементами правового положения, выступают необходимыми условиями обладания правовым статусом . Не вдаваясь в дискуссию о соотношении терминов правовой статус, правовое положение, правосубъектность, которая в основном развернулась в отраслях, далеких от частного права, лишь отметим, что субъективные права и обязанности (другими словами, кон-кретные возможности) довольно часто относились к тем правовым явлениям, которые характеризуют субъектов, а не сами связи между ними (отношения) .

Таким образом, если констатируется существование связи между участниками общественного отношения, то правовую форму приобретает сама эта связь, если связь не фиксируется, то в правовой сфере отражаются иные элементы общественных отношений, взятые изолированно от самих отношений. Данный разрыв представляется в достаточной мере условным. Ведь и правосубъектность, а также правоспособность и дееспособность не-редко считают связью гражданина с государством (наиболее радикальная позиция – рассмотрение правосубъектности в качестве правоотношения) , правовой режим порожден связью субъекта и объекта, а юридический факт есть осязаемое (объективированное) существование общественного отношения. Субъект, наделенный определенным набором правовых «атрибутов» (способностями, возможностями, обязанностями), выступает как элемент системы «правовые отношения», а сами возможности и долженствования в качестве элементов правовых форм (в частности, правоотношений) являются производными от фигур участников. Тип связи (связь-тождество; связь необходимая; связанность; субординационная; координационная и др. ) предопределяет вид правовой формы и требует выработки особого (отличного от другого) ее наименования, одновременно с этим отображая в правовой сфере характеристику конкретного участника индивидуального отношения.

Но если вникнуть в понимание отношения как системы, то приведен-ные аргументы можно повернуть с точностью до наоборот. Если под отно-шением понимать только саму связь, то тогда субъективное право не есть элемент отношений, а лишь внешний по отношению к этой системе феномен, как и субъект таких отношений. Именно поэтому можно сказать, что тогда правоспособность должна рассматриваться как правовая форма того же общественного отношения.

Изложенное выше дает основание для утверждения о том, что субъект – центральная фигура всей системы общественных отношений и любая правовая форма есть оценка отражения субъекта таких отношений либо на уровне абстрактного (правоспособность), либо на уровне конкретного (правоотношение, секундарное право, обременение и др.). Правоспособность есть единая форма для всех (для всякого и каждого) участников, тогда как конкретные возможности и долженствования предопределяют характеристику персонифицированных участников единичных отношений. Понимая, что субъективное право и юридическая обязанность с позиции науки логики есть понятия соотносительные, т. е. один предмет мысли предполагает существование другого, тем не менее, не видим препятствий каждое из долженствований или возможностей именовать правовыми формами, особенность связи между которыми порождает их специфику.

Вернемся к вопросу о динамической правоспособности. Отчасти наша позиция по данному вопросу представлена выше (§ 3 гл.1 разд. II), где обсуждалась проблематика существования возможностей по осуществлению права. Там же можно найти и ответ на следующий вопрос: почему всеми и всегда под правоспособностью понималась способность только иметь права и нести обязанности, а сторонники теории динамической правоспособности обосновывают необходимость включения в ее содержание наряду с традиционными еще, как минимум, шести способностей? Ответ прост: для того чтобы обосновать принадлежность субъекту персонифицированных возможностей, которых нет у других.

Однако, как представляется, данная позиция страдает рядом существенных недостатков.

Возражения, которые будут сейчас приведены, в совокупности не позволяют присоединиться к мнению о существовании динамической правоспособности.

1) Начнем с этимологии слова. Термин «иметь» раскрывается в толковых словарях через глаголы обладать, распоряжаться, пользоваться, отличаться какими-либо характерными чертами . Несмотря на отсутствие самого определения термина «нести», его значение, раскрываемое через связь с другими словами (в первую очередь, обязанностями, бременем, ношей), демонстрирует наличие некого состояния. Другими словами, и глагол «иметь», и глагол «нести» отражают длящийся во времени и пространстве процесс, способный быть разбитым на несколько более мелких стадий, каждая из которых будет отражать суть родовых понятий – иметь право и нести обязанности. Именно поэтому способность иметь право это одновременно и спо-собность им обладать, и осуществлять его, и защищать тоже, а способность нести обязанность включает в себя способность к ее исполнению и способность нести ответственность за ее нарушение. Однако такое, безусловно, правильное понимание терминов с точки зрения правил толкования русского языка, должно быть скорректировано применительно к правовой сфере.

2) Обоснование необходимости включения в содержание правоспособности указанных выше способностей у автора отсутствует . Нам кажется такая безапелляционность слишком категоричной.

Предоставление некоторых из указанных способностей изначально лишено смысла. Так, выше были высказаны соображения по поводу такого элемента содержания правоспособности как осуществление права. Не повторяясь, лишь напомним, что был сделан вывод о том, что право только тогда есть право, когда оно осуществимо. Неосуществимых прав, прав, не способных к реализации и распоряжению, – нет (иначе это все что угодно, только не права). Аналогичные рассуждения могут быть использованы и по отношению к исполнению обязанностей. При отсутствии у долженствования черты исполнимости оно утрачивает свое существо и перестает быть таковым . Значит, можно резюмировать, что наделение субъекта дополнительными способностями по осуществлению права и исполнению обязанностей бессмысленно и приводит к умножению сущностей без необходимостей, от чего так часто предостерегает сам исследователь .

Способность защищать право также вряд ли можно рассматривать обособленно от способности данное право иметь. Относя себя к сторонникам существования охранительных и регулятивных субъективных прав, нельзя не констатировать, что право на защиту не может быть элементом субъективного права. Соответственно, способность защитить право – это то же самое, что способность иметь охранительное субъективное право. Допустимо выделять самостоятельную способность по защите субъективного права лишь в том случае, если придерживаться противоположной позиции и обосновывать существование права на защиту как самостоятельного правомочия в составе субъективного права. Не соглашаясь с последним утверждением, не можем согласиться и с обоснованием наличия самостоятельной способности по защите субъективного права (наряду со способностью такое право иметь).

Способность приобрести субъективное право и возложить на себя ис-полнение обязанности, наверное, единственные способности, которые ни этимологически, ни содержательно не могут быть включены в понятия «иметь право» и «нести обязанность». Однако, очевидно, что невозможно иметь право, первоначально его не приобретя, и нельзя нести обязанность, изначально не возникшую. Сторонникам же динамической правоспособности данные возможности на самом деле также не очень нужны, поскольку они априори не включаются в состав динамического набора элементов и не ретранслируются туда по причине своей ненадобности .

Таким образом, не представляется обоснованным выделение в содер-жание правоспособности наряду со способностью иметь права и нести обя-занности указанных выше способностей либо по причине ненужного усиления значений возможностей и долженствований (способность по осуществлению права и исполнению обязанности), либо тавтологичности с уже используемыми терминами (способность к защите субъективного права), либо их невостребованности при дальнейших построениях взаимосвязей правовых явлений (способности приобрести право и возложить обязанность).

3) Не подлежит сомнению то обстоятельство, что констатация суще-ствования в содержании правоспособности вышеперечисленных способно-стей необходима именно для объяснения феномена правоспособности динамической. Появление динамических элементов, прикрепляемых к конкретным субъективным правам, является логичным только в том случае, если эти способности существуют в содержании статической правоспособности. Поскольку выше аргументировалась невозможность последнего, то, соответственно, нельзя поддержать и итоговый вывод о существовании динамической правоспособности.

Реальная действительность подтверждает факт того, что констатация обладания правами и обязанностями вообще, без привязки к отраслевым особенностям, не исчерпывает собой обозначенную проблему. Если рассматривать отношения в обществе статически, то несомненно, что в содержание правоспособности пенсионера не могут входить способности, предоставленные ребенку (и наоборот), а способности лица, имеющего статус судьи, отличаются от способности прокурора и т. д. Логичным выглядит и следующий вопрос: зачем, например, ребенку до достижения определенного возраста необходимо в составе правоспособности способность заниматься предпринимательской деятельностью, если такую способность не могут реализовывать за него никакие другие лица? Так, может, такой способности нет в содержании правоспособности и она появится только по достижению определенного возраста?

Эти и иные вопросы, легко формулируемые исходя из анализа объективных явлений, происходящих в обществе, направили исследовательские усилия правоведов в двух направлениях. Одни обосновывают существование общей, отраслевой и специальной правоспособности , другие наряду с правоспособностью выделяют понятие правового положения и правового статуса . Именно последний термин, как правило, и отражает реализацию субъектом абстрактных возможностей, включаемых в правоспособность, в набор конкретных субъективных прав и обязанностей . Если правоспособность абстрактна, то правовой статус конкретен и отличается у каждого отдельно взятого субъекта.

Не погружаясь в давно проведенную дискуссию, каждый участник которой предложил свой арсенал аргументов в обоснование собственной позиции, заметим следующее. Мнение о выделении наряду с термином правоспособности понятий правового статуса и правового положения отличается большей убедительностью, чем обоснование существования набора динамических элементов правоспособности. Помимо высказанных аргументов, невозможно не увидеть, что доктринальный подход, выдвинутый в поддержку динамической правоспособности, страдает серьезной несостыковкой с нормами законодательства.

Используя законодательный термин «правоспособность», приверженцы данного подхода невольно распространяют положения о недопустимости ограничения правоспособности и на категорию правоспособности динамической. Отсутствие у динамической правоспособности четкого места в существующих правовых формах вызывает сомнения в необходимости ее существования. Динамическая правоспособность – это не вид правоспособности классической, в первую очередь, по причине более «низкой степени ее абстракции». Одновременно с этим динамическая правоспособность «сопровождает» само субъективное право и юридическую обязанность, придавая им качество конкретности . Получается, что, с одной стороны, она является ре-зультатом научного анализа такого элемента общественных отношений как субъект (акцент на термине правоспособность), а с другой и самих общественных отношений (акцент на термине – динамический). Подобная трактовка нивелирует значимость введения такой категории в научный оборот.

Частично спасает ситуацию предложение о разграничении понимания объема и содержания правоспособности. Вместе с тем сомнителен не только сам прием, к которому прибегает автор, используя постулаты науки логики, но и связь данных предложений с законодательством.

Действительно, в любом учебнике по логике написано, что «В понятии различают прежде всего содержание и объем» . Однако применение данного способа наглядно показывает ту подмену, от которой предостерегал Б.А. Кистяковский: нельзя подменять само явление понятием об этом явлении. Понятие правоспособности, безусловно, имеет и содержание, и объем (как и все существующие в языке понятия), но правоспособность как правовое явление, как правовая форма субъекта отношений не может рассматриваться через разграничение содержания и объема. Цель существования понятий – это реализация познавательной и коммуникативной функций. Применяя понятия (или по-другому «подводя предмет под понятие»), раскрывая их содержание и объем, ученые отражают в них общие и существенные признаки предметов, явлений, процессов. Безусловно, через понятия осуществляется их познание, что особенно актуально для правовых понятий, мало способных к восприятию через органы чувств.

Понятие дается не только для того, чтобы раскрыть сам предмет или явление, но и для выяснения соотношения данных понятий с другими. И если по содержанию понятия соотносятся исключительно в плоскости сравнимости и несравнимости, то выделение объема наглядно демонстрирует соотношение понятий между собой. Другими словами, чёткое разграничение в понятии содержания и объема необходимо не для того, чтобы раскрыть существенные его признаки (что происходит исключительно через определение содержания понятия), а для того, чтобы провести сравнение с иными понятиями, определив их отношение в связке «род–вид».

В позиции В.А. Белова наблюдается иная причина обращения к понятийному аппарату науки логики. Используя категории «объем» и «содержание», автор не ставит цель сравнить данное понятие с другими (что, как минимум, требует выделения объема и содержания и в понятиях «субъективное право», и «юридическая обязанность», и «правоотношение» и др.), а решается задача объяснить отступление от равенства правоспособности и недопустимости ее ограничения.

Закон не делит правоспособность по содержанию и объему, провоз-глашая ее равенство и недопустимость ограничений. Подобный теоретиче-ский подход имеет право на существование не только при изменении названия ст. 18 ГК РФ, но и прямого отражения в тексте закона его основополагающих принципов и терминологических решений. В этой связи теоретическое обоснование существования наряду с правоспособностью таких правовых форм субъекта как правовое положение и правовой статус выглядит более убедительным, поскольку не рушит основополагающих тезисов о равенстве правоспособности для всех и каждого и общего правила о том, что таковая не подлежит ограничению.

Именно в таком ключе правильно говорить о возрасте как условии, от которого зависит правовое положение субъекта. Значимость категории правоспособности, которая видится многими учеными в ее всеобщности, тем не менее, не дает оснований для игнорирования очевидных фактов. В разные возрастные этапы у физических лиц изначально существует различный набор способностей. «Различие в наступлении прав во времени не меняет сущность правоспособности, – читаем у Н.И. Матузова и Н.В. Ушановой. И далее: «Важно то, что гражданин в принципе может их иметь» . Возраст, имущественное положение, гражданство, занятие определенной деятельностью и т. д. формируют набор долженствований и способностей субъекта, облекаемых в особую правовую форму, именуемую правовым положением, рассматриваемую как форму меньшей степени абстракции, по сравнению с правоспособностью. Правовой статус – это еще одна правовая форма субъекта, отражающая принадлежность конкретному субъекту определенного набора субъективных прав и обязанностей. Именно такая цепочка объясняет то, почему при отсутствии способности быть осуществленными в принципе ни самими участниками отношений, ни их представителями, тем не менее, данные возможности включаются в содержание правоспособности .

Так или иначе, но все приведенные теоретические воззрения на суще-ство правоспособности имеют право на существование и с большей или меньшей достоверностью объясняют связь данных абстрактных и равных для всех способностей с иными правовыми явлениями. Теория динамической правоспособности по высказанным соображениям не поддерживается нами. Вместе с тем позволим себе предположить, что столь оригинальное развитие теории динамической правоспособности в трудах В.А. Белова, который, в целом не поддержав ее в первоначально возникшем виде, тем не менее, вдохнул в нее новую жизнь, предопределено авторитетом ее автора – великого ученого М.М. Агаркова. Возникнув как теория, объясняющая исключительно особенность только одних секундарных прав, она получила совершенно иное прочтение в работах В.А. Белова. Надо сказать, что содержательные замечания, связанные с поддержкой или критикой ее выделения среди современников , и в последующем также незначительны, как и комментарии ее современной интерпретации .

<< | >>
Источник: С.И. Суслова. Правовые формы жилищных отношений. 2014

Еще по теме 3. 1. Субъективное право на жилое помещение и правоспособность:

  1. § 2. Долженствования обладателей произ-водных субъективных прав на жилое помещение
  2. 3.2. Обременение как результат взаимодей-ствия субъективных прав на жилое помещение
  3. Право собственности на жилое помещение
  4. Статья 675. Сохранение договора найма жилого помещения при переходе права собственности на жилое помещение
  5. Статья 682. Плата за жилое помещение
  6. 2. Правоспособность и субъективные права гражданина
  7. Статья 288. Собственность на жилое помещение
  8. Статья 293. Прекращение права собственности на бесхозяйственно содержимое жилое помещение
  9. Статья 8. Дополнительные гарантии прав на имущество и жилое помещение
  10. 3. Изменение и прекращение права на жилое помещение в доме жилищного кооператива
  11. 6.4. Субъективное и объективное право
  12. Субъективное гражданское право на защиту
  13. 7 ПРАВОСПОСОБНОСТЬ ФИЗИЧЕСКИХ ЛИЦ. ПОНЯТИЕ И СОДЕРЖАНИЕ ПРАВОСПОСОБНОСТИ
  14. 15. ПРАВОСПОСОБНОСТЬ ФИЗИЧЕСКИХ ЛИЦ. ПОНЯТИЕ И СОДЕРЖАНИЕ ПРАВОСПОСОБНОСТИ
  15. § 4. Субъективное право и юридическая обязанность как содержание правоотношения
  16. Статья 1196. Право, подлежащее применению при определении гражданской правоспособности физического лица
  17. 1. Понятие осуществления субъективного гражданского права и исполнения субъективной гражданской обязанности
  18. § 5. Право собственности на жилые помещения
  19. 2. Право на жилые помещения в домах жилищных кооперативов