Проявление правоспособности.

Проблематика того, каким образом элементы правоспособности находят свое отображение в иных правовых явлениях (в первую очередь, в субъективных правах и обязанностях), обсуждается учеными не часто. Однако нельзя полностью согласиться с утверждением о том, что в науке данный вопрос не ставится вообще , поскольку он не может не затрагиваться априори при обсуждении самого факта соотношения правоспособности с иными категориями.

«Вполне понятно, – пишет Е.А. Флейшиц, – когда говорят о субъективных правах, которыми обладает субъект правоотношений, как о проявлении его правоспособности, как о ее реализации, осуществлении» . «При таком понимании правоспособности то, что именуют ее отдельными, конкретными проявлениями (выделено мною. – С.С.), становится содержанием субъективного права» – отмечал С. Н. Братусь.

В цивилистической литературе утвердилась четкая терминология применительно к субъективным правам, которые, согласно легальным дефинициям, осуществляются. В отношении правоспособности единства нет: говорят и об ее реализации, и об осуществлении. В связи с соотношением правоспособности и субъективного права говорят о проявлении правоспособности в правах или об ее конкретизации.

Термин осуществление правоспособности не представляется удачным именно с позиции его устоявшегося значения. Определенный юридический факт, наблюдаемый в мире реальной действительности, одновременно фиксирует два процесса в правовой сфере, затрагивающих правоспособность и конкретные возможности и долженствования. Осуществление субъективных прав, почти всегда влекущее изменения в мире реальной действительности, само по себе не влечет изменений в области правовой.

Термин «реализация» традиционно рассматривается теоретиками применительно к праву в целом, которые считают его наиболее широким понятием, включающим в себя, в том числе, и осуществление. Такой подход разделяется и многими цивилистами . Несмотря на синонимичность терминов «реализация» и «осуществление», думается, что более четким будет применение этих терминов различно с позиции объективного и субъективного права. Право в объективном смысле реализуется путем применения норм к конкретным жизненным ситуациям (в этом смысле можно говорить о работающих (реализующихся) или неработающих, мертвых (нереализуемых) нормах права. Субъективное право же осуществляется.

В отношении использования термина «конкретизация» В.А. Беловым очень наглядно показано, что его применение к рассматриваемому явлению является отступлением от философского междисциплинарного понятия и наполняется в юриспруденции собственным смыслом .

В этой связи наиболее приемлемый термин, отражающий суть анализируемого явления – это «проявление» правоспособности. Его использование позволяет отразить такие важные его черты:

– проявление правоспособности представляет собой длящийся процесс, отражающий динамику правовых явлений;

– данный процесс происходит исключительно в правовой сфере, однако может вызываться внешними по отношению к нему обстоятельствами (юридическими фактами);

– определенные стадии указанного процесса являются отражением объективных свойств субъекта общественных отношений, и их возникнове-ние не предопределено юридическими фактами.

Проявление правоспособности как абстрактной возможности равного содержания происходит в несколько стадий.

Стадия первая – формирование на основе правоспособности различных групп участников отношений, в зависимости от возраста, гендерного признака, занятия определенной деятельностью и прочих факторов. Данные группы приобретают в области права такую правовую форму как правовое положение. Правовое положение каждой группы отличается набором соответствующих возможностей, но не может быть шире, чем содержание возможностей, относимых данным правопорядком к элементам правоспособности. Именно поэтому можно сказать, что правовое положение есть конкретизация правоспособности, поскольку позволяет наполнить предметное содержание более общего родового понятия (правоспособности) за счет раскрытия содержания понятия видового (правового положения). Такая правовая форма, отражающая особые черты и свойства субъектов отношений, является в ряде случаев обязательной для возникновения и дальнейшей динамики правовых форм долженствований и возможностей, принадлежащих конкретным субъектам.

Стадия вторая – наступает по причине действий или событий, происходящих в мире реальной действительности и традиционно именуемых юридическими фактами. Данные обстоятельства вызывают в правовой сфере изменения в виде возникновения долженствований и возможностей, которые могут облекаться в различные правовые формы. Наиболее распространенные из них – это формы субъективных прав и юридических обязанностей.

Стадия третья есть процесс появления в правовой сфере еще одной правовой формы должного и возможного – правового статуса персонифицированного субъекта, наделенного соответствующим набором возможностей и долженствований конкретного вида и содержания. Именно поэтому не выглядит убедительной критика тех, кто пытается отрицать значимость такого понимания правового статуса, поддерживаемого, в частности, Ц.А. Ямпольской . Действительно, в этом случае правовой статус «…оказывается неравным по своему объему для конкретных лиц и, более того, постоянно изменяющимся, динамическим даже для одного конкретного лица в разных условиях» . Именно это значение правового статуса отражает необходимую специфику вводимого термина как стадии проявления правоспособности, с одной стороны, и как собирательного понятия, охватывающего комплекс конкретных прав (субъективных или секундарных), обязанностей (классических, или правореализационных, или кредиторских), принадлежащих (осуществляемых, исполняемых) индивидуальным субъектом.

Жилищная правоспособность и субъективные права на жилые помещения. Закончить вопрос о взаимосвязи правоспособности и субъективного права следует ее характеристикой применительно к вынужденным отношениям. Позволим себе, в связи с этим, употребить понятие «жилищная правоспособность», имея при этом в виду исключительно ту часть абстрактных способностей, которыми правопорядок наделил участников жилищных отношений. Рассматривая данный вопрос, затронем несколько его аспектов. Первый из них будет касаться соотношения жилищной правоспособности и права на жилище, закрепленного в Конституции РФ. Второй позволит обратиться к выяснению особенностей в обозначенных стадиях проявления жилищной правоспособности с точки зрения субъектов жилищных отношений.

Подробно останавливаться на содержательной стороне первого аспекта проблемы мы не будем по причине ее общеизвестности. Поскольку нас интересует очень узкий вопрос: о рассмотрении возможностей, заложенных в Конституции РФ для участников жилищных отношений с позиции их отнесения к различным правовым формам (в первую очередь к правоспособности или субъективному праву), очень коротко отметим следующее. Научная дискуссия по данному вопросу в советский период мало чем отличалась от современных высказываний. На основе идеологических мотивов (в советском государстве не могло быть декларативных прав) обосновывалась позиция о рассмотрении права на жилище как субъективного права . Наиболее последовательно отстаивалась точка зрения о том, что конституционные права (право на образование, труд и др.) лишь заполняют объем правоспособности . Иногда данные утверждения сосуществовали вместе .

В современных работах указанные точки зрения обсуждаются в неизменном виде, с добавлением новых аргументов, основанных на современных реалиях , а неким итогом дискуссии стал подход к праву на жилище как комплексной категории (наряду с комплексностью самой отрасли жилищного права). Его примером может выступить работа Л.М. Пчелинцевой, в которой автор отмечает: «Конституционное право на жилище является субъективным правом граждан и реализуется в различных по юридической природе правоотношениях: общих конституционных правоотношениях, организационных (административных), имущественных (гражданских) правоотношениях и др.» . Нельзя не отметить и исследование В.Н. Литовкина, оценившего отраслевое жилищное законодательство с позиции закрепленного в Конституции РФ права граждан на жилище .

Переходя непосредственно к аргументации вывода о том, как же нужно оценить заложенные возможности с позиции правовых форм, нужно указать на тот факт, что применительно к рассматриваемому вопросу следует разделять два конституционных права – право на жилище и право на неприкосновенность жилища. Последнее в наименьшей степени затрагивается в цивилистических исследованиях, поэтому уделим его характеристике некоторое внимание.

В настоящее время термин «неприкосновенность жилища» употребляется в следующих значениях: 1) как базовое конституционное право; 2) как конкретное субъективное право физического лица, носящее неимущественный характер и составляющее содержание абсолютного правоотношения, где все третьи лица обязаны воздерживаться от его нарушения; 3) как базовый принцип (основное начало) уголовного судопроизводства (ст. 12 УПК РФ), а также жилищного законодательства (ст. 1, 3 ЖК РФ); 4) как элемент правопорядка или правоспособности, поскольку является возможностью, в равной степени присущей всем и каждому; 5) право на неприкосновенность жилища является гарантией осуществления права на неприкосновенность частной жизни. Подобный разброс мнений нуждается в тщательном анализе.

Наличие в Конституции РФ самостоятельной ст. 25, посвященной неприкосновенности жилища, дает бесспорное основание для утверждения о том, что данное право является конституционным. Однако такой общий подход не дает ответа на вопросы о правовой природе данного права и является лишь констатацией наличия данных норм в главном акте страны. Сторонники существования общерегулятивных правоотношений считают, что закрепление Конституциями основных прав и свобод (в первую очередь, в частноправовой сфере) дает основание всего лишь для смены инструментария: субъективные публичные права должны быть заменены на понятие субъективные конституционные (основные) права . Несмотря на непринятие такого подхода некоторыми цивилистами, нам представляется допустимым рассматривать данное право в качестве субъективного. Нельзя не согласиться с Е.А. Флейшиц, которая, рассуждая о данной проблеме, отмечала в отношении нормы о неприкосновенности жилища: «…статьи Конституции вовсе не содержат норм, которые закрепляли бы за гражданами не субъективные права, а что-то «входящее в правоспособность» и не поддающееся не только определению, но и наименованию при помощи принятых юридических категорий и обычной юридической терминологии» .

Противоположная позиция высказана немногочисленными правоведами, считающими неприкосновенность жилища (наряду с личной неприкосновенностью, правом на участие в гражданских правоотношениях и т. п.) лишь элементом правопорядка или правоспособности . Их мнение достаточно последовательно основывается на следующих теоретических постулатах: отрицание надобности существования общерегулятивных правоотношений, характеристика базовых конституционных прав (на жизнь, здоровье) в качестве прав, охраняющихся правом непосредственно без наделения их обладателей конкретными субъективными правами. Это дает основание исследователю отказать в характере субъективного и праву на неприкосновенность жилища. Добавим, что раньше существовала и такая позиция, согласно которой права на жизнь, здоровье и т. п. не могли считаться субъективными правами, а являлись законными интересами . В целом, соглашаясь с тем, что большинство из обозначенных автором конституционных прав действительно носят лишь общий характер, а потому не должны рассматриваться как субъективные права, в отношении права на неприкосновенность жилища возникают определенные возражения.

Во-первых, небесспорно утверждение о том, что право на неприкосновенность жилища есть возможность, в равной степени присущая всякому и каждому лицу. Лишь в советское время в юридической литературе можно встретить утверждения о том, что в нашем государстве не существует бездомных, что задачей советского государства является лишь улучшение жилищных условий граждан. Современная действительность такова, что огромное количество российских граждан не имеют жилища, относятся к категории лиц без определенного места жительства (в силу объективных или субъективных причин). В этой связи уравнивать правовую природу права на жизнь, здоровье (которые есть у любой личности) или права неприкосновенности личности (которое также принадлежат всем без исключения) к праву на неприкосновенность жилища (которое изначально не принадлежит всем и каждому) не представляется правильным.

Во-вторых, возникают определенные вопросы и с защитой интересов лица, чье право (как способность или возможность) на неприкосновенность жилища было ограничено или нарушено. При характеристике данного права в качестве субъективного у его обладателя возникает возможность на компенсацию морального вреда, а также возмещение материального (если он был причинен). При характеристике права на неприкосновенность жилища лишь как правоспособности и ее ограничении не существует возможности требовать компенсации морального вреда. В этом случае мы можем говорить об административной ответственности должностных лиц, об уголовной ответственности лиц, незаконно проникших в жилое помещение, а для гражданского права подобные действия остаются безразличными. Такая ситуация не представляется нам правильной.

В этой связи стоит остановиться на предложенных О.Л. Красавчиковой мерах защиты в случае нарушения личного неимущественного права на неприкосновенность жилища. Автор полагает, что ими являются пресечение, прекращение или изменение правоотношений, а также признание права . Данная позиция высказана без каких-либо пояснений, что вызывает определенные вопросы. Не совсем понятно, что подразумевалось под пресечением правоотношения. Вероятно, имелось в виду прекращение (пресечение) фактических действий, направленных на непосредственное проникновение в жилище, создание препятствий к такому проникновению. Тогда речь нужно вести о самозащите права. Хотя совершение действий по пресечению фактического проникновения в жилище находится в очень тесной взаимосвязи с со-держанием правомочий, входящих в состав данного субъективного права, и провести грань между ними очень сложно. Другими словами, если лицо создает препятствия для доступа в свое жилое помещение, не допускает туда любых третьих лиц, то этим самым оно и реализует свое субъективное право на неприкосновенность жилища. Подобные фактические действия можно будет считать самозащитой, если они осуществляются с момента нарушения данного субъективного права.

Не понятно и об изменении или о прекращении какого правоотношения ведется речь в качестве мер защиты. Чтобы пояснить нашу позицию стоит затронуть еще один важный вопрос – о связи личного неимущественного права на неприкосновенность жилища и субъективного (имущественного) права на само жилое помещение. О.Л. Красавчикова проводит четкое разграничение права на неприкосновенность жилища с имущественными правами, хотя, «не исключает взаимосвязи указанных двух прав» . Вместе с тем очевидно, что содержание данного права едино для всех лиц, не зависимо от права на конкретное жилое помещение, однако, возникновение права на неприкосновенность жилища не происходит без наличия имущественных прав на это помещение. То есть личность «теряет» данное право при отсутствии прав на жилое помещение и может обладать данным правом в отношении нескольких объектов, где имеются имущественные права на них.

Таким образом, полагаем, что данное личное право должно считаться правом, связанным с имущественными правами. Именно в контексте существующих имущественных прав на само жилое помещение можно предположить использование такого способа защиты, как прекращение или изменение правоотношения. Например, лицо, вошедшее в жилое помещение, считает, что имеет на это право. Собственник же жилого помещения обращается в суд с иском о расторжении договора в отношении данного лица. Таким образом, прекращается правоотношение на конкретное жилое помещение, чем собственник защитил свое право на неприкосновенность жилища.

Традиционным способом защиты данного права в соответствии с действующим законодательством можно считать использование негаторного иска (об устранении препятствий в пользовании имуществом), правом на подачу которого наделен любой законный владелец жилого помещения.

Подводя промежуточный итог, констатируем, что право на неприкосновенность жилища не рассматривается нами в качестве элемента правоспособности. Но прежде чем присоединиться к противоположной позиции, необходимо разобраться с содержанием данного права.

Как мы уже отметили, содержание права на неприкосновенность жи-лища может выражаться в одном правомочии – правом ограничивать доступ к жилому помещению, занимаемому на любом законном основании. При этом все иные лица обязаны воздерживаться от проникновения в него. В юридической литературе предлагается и иная позиция по данному вопросу. Так, Л.О. Красавчикова выделяет две стороны в содержании данного права: внутреннюю и внешнюю. Внутренняя – это мера свободы поступать в жилище по своему усмотрению, а внешняя – выполняет охранительную функцию, защищает гражданина от вторжения в жилище . Подобная трактовка вызывает определенные возражения среди цивилистов, заключающиеся в том, что внутренняя сторона данного права не может составлять его содержания, поскольку право поступать в жилом помещении по своему усмотрению (вести личную жизнь, воспитывать детей, проводить досуг и т. п.) составляют правомочия конкретных прав на соответствующее жилое помещение . Вместе с тем данному доводу следовало бы возразить по причине того, что данные возможности носят нематериальный (неимущественный) характер, а потому не могут составлять правомочия имущественного субъективного права на жилое помещение. Кроме того, следует добавить, что, используя право на неприкосновенность жилища, человек защищает не столько информацию о том, как он в жилье воспитывает детей или ведет досуг. Самим фактом вхождения в жилище эти сведения редко становятся доступными. Неприятен сам факт вхождения в данный объект помимо воли лица. По существу, такое вторжение больше тяготеет к нарушению личной неприкосновенности, поскольку жилище рассматривается именно как продолжение личности человека, неразрывно с ней связанное (индивидуалистическая функция жилого помещения). И в этом случае не должен иметь значения временный характер проживания в жилом помещении или даже фактическое непроживание в нем (а лишь наличие определенного права). В ряде случаев европейская судебная практика настаивает на наличии личных (субъективных) связей с жилищем (когда их наличие неочевидно), и только тогда (в жилище есть личные вещи, корреспонденция и т. п., составляющие часть личной жизни) гарантируется право на неприкосновенность жилища . В этой связи наряду с существованием права на неприкосновенность жилища существует и право на уважение личной и семейной жизни (личную и семейную тайну), право тайны корреспонденции, каждое из которых имеет собственное содержание, отличное от права на неприкосновенность жилища. Таким образом, из содержания права на неприкосновенность жилища необходимо исключить (по терминологии Л.О. Красавчиковой) внутреннюю его сторону, но не потому, что данные действия составляют содержания конкретного вещного права на жилое помещение, а потому, что данные действия составляют содержание иного личного неимущественного права – права на личную и семейную тайну. При этом поясним, что данный вывод основан также и на том обстоятельстве, что представляется правильным разграничивать имущественные и неимуще-ственные правомочия, составляющие содержания конкретных субъективных прав по следующему критерию. Если правомочие пользования (составляющего содержание имущественного права на жилое помещение) выражается с помощью действий, отвечающих на вопрос «что в нем делать?» – жить, есть, пить, воспитывать, спать и т. п., то правомочия, составляющие содержание неимущественных прав, связанных с жилищем, выражаются в ответах на вопрос: «как?» (есть, пить, спать, воспитывать, отдыхать и т. п.).

Завершить рассмотрение данного вопроса невозможно без обращения к еще двум ранее поименованным значениям термина «неприкосновенность жилища» – в качестве основного начала жилищного законодательства и уголовного судопроизводства, а также гарантии реализации иных конституционных прав.

Связь права на неприкосновенность жилища с правом на охрану частной жизни подчеркивают и признают большинство исследователей различных отраслей права . Однако такая взаимосвязь обозначенных прав не отрицает их обособленный характер. Признавая самостоятельный характер права на неприкосновенность (охрану) частной жизни, ученые прямо или косвенно сводят его содержание к аккумулированию в его составе всех личных прав граждан, поименованных в Конституции РФ. Все проявления частной жизни подлежат охране и защите через провозглашение иных базовых личных прав (на личную и семейную тайну, тайну корреспонденции, неприкосновенность личности и жилища). В этой связи, действительно, право на неприкосновенность жилища выступает определенной гарантией реализации права на неприкосновенность (охрану) частной жизни. Однако такой вывод требует определенных уточнений. Так, справедливым представляется выска-зывание о том, что «…юридические гарантии сами нуждаются в юридиче-ских гарантиях…» , которое наглядно можно продемонстрировать на примере анализируемых прав. Право на неприкосновенность частной жизни, право на тайну корреспонденции, право на личную и семейную тайну и др. в определенной степени выступают гарантиями друг для друга. Таким образом, рассматривать право на неприкосновенность жилища в качестве гарантии реализации иных конституционных прав можно с достаточной долей условности.

Что же качается провозглашения неприкосновенности жилища в качестве основного принципа (основного начала) жилищного законодательства и уголовного судопроизводства, то здесь необходимо заметить следующее. Практика воспроизводить определенные конституционные нормы в качестве основных начал законодательства является достаточно распространенной в последние годы. Учитывая, что жилищное право «идет по стопам» гражданского права, провести определенное терминологическое и содержательное сравнение достаточно просто. В ст. 1 ГК РФ в качестве одного из основных начал гражданского законодательства названа неприкосновенность собственности, в ст. 1 ЖК РФ – неприкосновенность жилища. По сходному пути идет и УПК РФ. Подобное признание отдельных конституционных прав в качестве основных начал подчеркивает не только их важность для соответ-ствующего законодательства, но и имеет вполне практическую направлен-ность, которая выражается в их применении при использовании аналогии закона, при применении к соответствующим отношениям иного законодательства.

Конкретизацию отдельных положений Конституции РФ, связанных с правом на неприкосновенность жилища, в отраслевом законодательстве, можно только приветствовать, если при этом не происходит изменения содержания данных прав. По сути, именно детализация конкретных конституционных прав и выступает основной юридической гарантией их реализации.

Подводя итог исследованию данного вопроса, резюмируем, что право на неприкосновенность жилища представляет собой самостоятельное субъективное право, принадлежащее тем, кто обладает любым субъективным правом на само жилое помещение, но не включаемое в содержание последнего по причине различного качества тех правомочий, которые являются его элементами.

Теперь выскажем свои соображение по вопросу о правовой природе возможностей, включаемых в содержание базового конституционного права на жилище. В юридической литературе высказываются сомнения в необходимости разделения данного права на отдельные составляющие, поскольку в связи с этим происходит подмена права на жилище одним из его элементов . Согласиться с данным утверждением сложно, как с точки зрения практики Конституционного Суда, «анализирующего каждое утверждение, содержащееся в Конституции РФ» , так и с теоретических позиций. Содержание данного права раскрывается через его элементы. Безусловно, что в целом находят свое отражение наиболее сущностные черты данных элементов, как и то, что целое есть всегда нечто большее, чем механический набор элементов, входящих в него. Однако познать сущность целого без характеристики его составных частей не представляется возможным.

Первый аспект содержания конституционного права на жилище – ни-кто не может быть произвольно лишен жилища. Исследовать данный аспект можно с нескольких сторон.

Во-первых, недопустимость произвольного лишения жилища рассматривается как основное начало жилищного законодательства. Законодательная интерпретация данного принципа сводится к недопустимости выселения и недопустимости ограничения в пользовании (в том числе и в получении коммунальных услуг). Кому же адресованы данные законодательные положения? Что считать произвольным лишением жилища?

Для начала обратим внимание на то, что законодатель во всех случаях не говорит о лишении права, а говорит о лишении объекта. Правильно ли это? Выселение как фактическое действие, вероятнее всего, является только следствием лишения права . Выселить можно только того, кто живет в жилом помещении, а любое проживание в жилом помещении уже свидетельствует о возникновении какого-либо права (если лицо живет – значит право у него изначально было ). Вместе с тем категорически неверным будет другой вывод – если лицо не проживает, то оно не имеет права, т. е. лицо права лишается, но выселения не происходит. Но тогда получается, что из поля зрения и конституционной нормы и раскрывшего ее содержание ЖК РФ совершенно выпадают ситуации лишения права на жилище без лишения самого жилища, что представляется недопустимым. Следовательно, правильнее говорить о недопустимости произвольного лишения именно права на жилище. Показательно, что в таком контексте рассматривают данное начало совре-менные специалисты в области жилищного права (Б.М. Гонгало, П.В. Кра-шенинников) .

Однако возникает вопрос о корректности использования такой терминологии. «Лишить права», вероятно, может только суд, констатировав, что оно не возникало (несмотря на то, что лица думали по-другому), или, подтвердив, что право прекратилось (и его уже нет на момент судебного разбирательства), либо своим решением непосредственно прекратить существование соответствующего права. Фактически употребление термина «лишение права» допустимо только в последнем случае, когда суд, признав, например, поведение соответствующей стороны виновным, выносит решение о расторжении договора и выселении нанимателя. Во всех других случаях лишения права не происходит, а всего лишь в публичном порядке подтверждается, что согласно условиями договора или нормам законодательства договор действительно прекратился, а это является основанием для выселения лица. Иными словами, судебное решение нужно даже не для констатации фактического положения вещей, а для применения публичных механизмов с целью выселения лица из жилого помещения в принудительном порядке.

В ракурсе взаимоотношений сторон применить указанный термин еще сложнее. Как может субъект правоотношения произвольно «лишить права» другого лица? Нам представляется, что это невозможно. Если управомоченное лицо, в частности, расторгает договор по основаниям, которые недопустимы законом, то признать это ситуацией «лишения права» нельзя. Право лица не прекратилось, потому оно и может быть защищено в судебном порядке. Единственное, что может произвольно сделать сторона, – это лишить непосредственно объекта.

Итак, что же получается? Лишение жилища – это только физическое «выдворение» лица из того помещения, в котором оно фактически проживает. Тогда видно, что, установив защиту фактических пользователей, законодатель никак не ограничивает произвольного лишения «возможности проживать», которую лицо на данный момент не реализует по своему усмотрению. При этом нельзя ограничиться только указанием на то, что недопустимо произвольно лишать права на жилище, поскольку это, во-первых, не слишком удачное терминологическое решение, во-вторых, ограничивает сферу его применения только судебными органами и не может служить принципом, препятствующим злоупотреблению со стороны управомоченного лица.

Сказанное выше позволяет высказать предположение относительно того, что установленный конституционный постулат о недопустимости произвольного лишения жилища должен трактоваться в том значении, когда не допускается произвольное совершение действий, направленных на лишение фактического проживания в жилом помещении (адресованный как сторонам правоотношения, также и правоприменительным органам), так и принятие решений, которые могли бы не допустить или ограничить осуществление управомоченным лицом возможностей, включаемых в содержание его субъективного права (адресованных только правоприменительным органам).

При этом использование термина «выселение» может иметь место только в том случае, если трактовать его не только как результат действий судебных приставов, исполняющих соответствующее судебное решение, а в широком значении (именно в качестве лишения фактического проживания как уполномоченными государством лицами, так и субъектом правоотношения, а также любым третьим лицом).

Нельзя в свете обсуждаемого не затронуть вопрос об ограничениях пользования (см. ст. 3 ЖК РФ). Полагаем, что в данном случае позиция законодателя выглядит продуманной и обоснованной. Можно не препятствовать фактическому проживанию в объекте (дать возможность там находиться), но при этом создать такие условия, что проживать в нем будет невозможно. В первую очередь это как раз и касается обеспечения проживающих лиц коммунальными услугами.

Стоит сказать о понятии «произвольное». Согласно его классической интерпретации «произвольное» – значит не основанное на законе (незакон-ное). Исходя из этого справедливым выглядел бы вывод о том, что п. 1. ст. 40 Конституции РФ следует скорректировать, указав в нем следующее: «никто не может быть лишен жилища, за исключением случаев, установленных федеральным законодательством». Нельзя не отметить, что в области частного права изучению данного вопроса уделяют внимание исследователи, которые затрагивают в своих работах характеристику одного из основных начал гражданского законодательства – недопустимость произвольного вмешательства в частные дела . Используя исследования в данной области, можно сформулировать несколько постулатов.

Во-первых, термин «произвольное» трактуется шире, чем термин «незаконное»:

а) в контексте более детального учета не только самих оснований, до-пускающих лишение, но и существенности данных нарушений и соблюдения формальной процедуры;

б) в контексте учета принципов разумности, добросовестности, спра-ведливости, а самое главное для жилищных отношений, гуманности.

Во-вторых, принцип недопустимости произвольного лишения адресован не только публичным органам, но и участникам правоотношений (о чем уже было сказано выше).

По сути дела, если понимать под термином «законное лишение» не только факт наличия в законе соответствующего основания для этого, но и любые требования законодательства, связанные с процедурой и ее соблюдением, а также относить принципы права (тем более законодательно закрепленные) к соответствующим законодательным требованиям, то нет препятствий к тому, чтобы считать «произвольное» равным «незаконному». Если же понимать под законным только то, что в нем (федеральном законе) прямо должно быть закреплено лишь основание для лишения, то лишение права в случае отступления от процедуры или принципов жилищного права, но основанное на конкретной норме, следует считать законным.

Мы относим себя к сторонникам более широкого взгляда на понятие «законное лишение жилища», относя сюда не только ситуации лишения, не основанные на прямом, законодательно закрепленном положении, но и от-ступление правоприменительных органов от основных начал жилищного законодательства (как при аналогии права, так и в случае учета судом конкретных жизненных обстоятельств), а также с нарушением установленной законом или соглашением сторон процедуры.

Нельзя не затронуть и вопрос о месте права на недопустимость произвольного лишения жилища в правоотношении.

Например, Ю.К. Толстой признает это право самостоятельным субъективным правом, но не определяет, в рамках какого правоотношения данное субъективное право существует. На первый взгляд, трактовка данного пункта Конституции РФ не вызывает сложностей. Право на недопустимость произвольного лишения жилого помещения можно считать субъективным правом только в том случае, если человек уже проживает в конкретном жилом помещении, а значит, наличествуют жилищные правоотношения, в рамках которых и существует правомочие проживания на определенный срок или без указания срока, а все третьи лица не имеют права требовать освобождения жилого помещения без законных к тому оснований или создавать условия, при которых пользоваться жильем станет невозможно (лишить жилища). Кроме того, право быть «не лишенным объекта» вряд ли можно рассматривать как самостоятельное субъективное право. Вероятнее всего, это одно из правомочий, входящих в состав любого субъективного права на конкретное жилое помещение (вещного или обязательственного), т. е. это «право» появляется только как результат наличия самого объекта и каких-либо прав на него. Таким образом, анализируемый аспект конституционного права на жилище не может рассматриваться вне рамок существующих жилищных правоотношений, является одной из возможностей, входящей в состав субъективных прав на конкретные жилые помещения.

Однако такое решение порождает ряд вопросов. В какое из существующих правомочий (владения, пользования, распоряжения) можно включить возможность быть «не лишенным объекта»? Да, очевидно, что ни в какой. Если уж и говорить о данном праве в рамках жилищного правоотношения, то в большей степени его следует расценивать как проявление обязанности третьих лиц воздерживаться от совершения действий, которые могут привести к недопустимому лишению объекта. Этим постулатом наглядно демонстрируется тезис В.А. Белова о существовании состояния неправа, обеспечивающего надлежащую реализацию субъективного права.

Лишить жилища можно путем создания таких условий, которые объективно будут препятствовать допуску лица к нему (лишение фактического владения), либо без такого лишения, но при создании условий, несовместимых с нормальным проживанием. Во всех названных случаях (подчеркнем – по действующему законодательству) проживающее лицо имеет право на предъявление виндикационного или негаторного иска. То есть данное право уже является содержанием другого – охранительного правоотношения, в рамках которого и возможно соответствующее понуждение к исполнению обязанности активного типа – впустить в объект, обеспечить предоставление коммунальных услуг. Но в этом ракурсе говорить о недопустимости произвольного лишения жилища вообще не стоит, поскольку рассматриваемый конституционный аспект направлен именно на предотвращение совершения данных действий, а не на последствия такого нарушения.

Сказанное выше позволяет сформулировать такие выводы:

а) в жилищных правоотношениях «право на недопустимость произ-вольного лишения жилища» не может рассматриваться ни как правомочие субъективного права на жилое помещение, ни как самостоятельное субъек-тивное право;

б) недопустимость произвольного лишения жилища следует характеризовать лишь как общий принцип жилищного права, выступающего в роли «рамок», обеспечивающих реализацию субъективных прав на жилые помещения путем наделения всех третьих лиц состоянием неправа.

Основная дискуссия по вопросу о придании «праву на жилище» при-знаков субъективного права связана с п. 2 ст. 40 Конституции РФ, вторым аспектом конституционного права на жилища. Если только предположить, что в Конституции РФ отсутствовала бы норма о том, что жилье предоставляется малоимущим и иным указанным в законе гражданам, то вопрос о рассмотрении права на жилище в качестве субъективного, думается, вообще бы не возникал. В большинстве примеров, в которых дается характеристика права на жилище (и как социального права, и как позитивного права, и как права, проявляющегося в сферах социальной деятельности), из контекста Конституции РФ берется лишь п. 2, закрепляющий «обязанность» государства по предоставлению жилья малоимущим. Однако буквальное толкование данного пункта не дает основания для таких выводов. Формулировок со словосочетаниями «государство обязуется» или «государством гарантируется» в ст. 40 Конституции РФ (в отличие от ряда других) нет.

При оценке данного пункта возникает убеждение в том, что при его формулировке речь, в первую очередь, шла не о провозглашении обязанности государства дать жилье, а констатации того, что жилье теперь будет предоставляться только определенным категориям граждан. Иными словами, эта норма демонстрировала кардинальную смену государственной жилищной политики, сужала сферу действовавшего тогда ЖК РСФСР (дающего право претендовать на улучшение жилищных условий всем нуждающимся независимо от финансового положения), определяла основные направления в формировании дальнейшего жилищного законодательства. Государство хотело показать не то, что «оно может», а то, что оно «не может». На уровне Конституции государство признало невозможность решения жилищного вопроса только за счет собственных средств и приняло на себя обязательство «содей-ствовать» (становлению отраслевого законодательства), «финансировать» (при наличии средств строительство домов для нуждающихся и малоимущих граждан), «развивать» (жилищную инфраструктуру) и т. п.

Третий аспект – органы государственной власти и органы местного самоуправления поощряют жилищное строительство, создают условия для реализации права на жилище. Вполне очевидно, что в этом случае речь идет лишь о гарантиях реализации закрепленного права.

Гарантии реализации тех или иных конституционных норм в теории конституционного права принято делить на две группы: общие и специаль-ные, государственные и общественные гарантии. Юридические гарантии являются специальными и их трактуют в широком и узком смысле. В широком смысле под ними понимаются «содержащиеся в нормах права средства и способы защиты прав и свобод личности, правомерная деятельность государства, правоохранительных органов, а также местного самоуправления, правозащитных организаций, направленная на их обеспечение». В узком смысле под юридическими (правовыми) гарантиями понимают «лишь правовые нормы, определяющие средства и способы, при помощи которых достигаются беспрепятственное пользование правами и исполнение обязанностей, защита прав и восстановление их в случае нарушения». Д.П. Дежина в своей работе отмечает, что все множество этих юридических гарантий можно разделить на определенные группы по различным основаниям. Например, с точки зрения формы закрепления – конституционные и отраслевые (выделяются уголовно-правовые, административно-правовые, гражданско-правовые гарантии и т. д.) .

Исходя из этого, закрепленные в гражданском и жилищном законодательстве нормы о жилищных правах можно рассматривать как отраслевые гарантии реализации закрепленного в Конституции РФ права граждан на жилище. А сам п. 3 ст. 40 Конституции РФ – это прямая конституционная гарантия реализации права на жилище.

Следовательно, в ст. 40 Конституции РФ «собраны» следующие структурные единицы: принцип (основное начало) законодательства (никто не может быть произвольно лишен жилища), абстрактная возможность (правоспособность) (предоставление жилого помещения нуждающимся и малоимущим) и гарантия реализации соответствующего конституционного права (участие государственных органов и органов местного самоуправления в реализации конституционных установлений в жилищной сфере).

Таким образом, «комплексность» права на жилище заключается не в том, что оно реализуется в различного рода правоотношениях , а в том, что сам текст Конституции РФ состоит из различного рода правовых возможностей, которые являются различными правовыми формами, что должно, несомненно, учитываться, при общей характеристике права граждан на жилище.

Второй аспект проблематики взаимодействия правоспособности и субъективных прав в жилищной сфере, как было отмечено выше, будет ка-саться общей характеристики этапов (стадий) ее проявления. Наибольший интерес, как представляется, вызывает вторая стадия проявления правоспособности – формирование такой правовой формы, как правовое положение, а также третья стадия, порождающая такую правовую форму, как правовой статус. Обобщая выводы, сделанные ранее, можно выделить следующую группу правового положения участников жилищных отношений: правовое положение лиц, действия которых направлены на получение субъективного права на жилое помещение.

Данная группа включает в себя несколько подвидов правового положения участников жилищных отношений, в зависимости от разных критериев. Можно выделить особенности правового положения: а) по социальному статусу (беженцы, вынужденные переселенцы, пенсионеры, инвалиды, ветераны, дети-сироты и др.); б) по роду деятельности (работники, студенты и др.); в) по возрасту (дети); г) по состоянию в родственных отношениях (родство, свойство); д) по наличию определенных качеств участника (малоимущие и нуждающиеся). Учитывая изложенное, можно говорить о правовом положении работника, студента, беженца, пенсионера в жилищных отношениях, претендующих на заключение с ними договора специализированного найма жилья, или о правовом положении малоимущего и нуждающегося, стремящегося заключить договор социального найма жилого помещения. Особого разговора заслуживает правовое положение детей как субъектов, претендующих на возникновение субъективного права на жилое помещение.

Речь идет именно о влиянии возраста на условия возникновения субъективного права. Несмотря на то, что в ряде норм жилищного и гражданского законодательства прямо закреплены положения о том, что на вселение несовершеннолетних детей к их родителям не требуется согласие иных лиц , полагаем, что по своему содержанию данные нормы лишь уточняют общее положение ст. 20 Гражданского кодекса РФ. Право детей на проживание с родителями определено законом и не требует дополнительных разрешений от иных лиц, имеющих права на то помещение, в которое вселяется ребенок. Соответственно, относимость к категории «несовершеннолетний ребенок» дает особые возможности, связанные с возникновением субъективного права на жилое помещение. И, к сожалению, законодательство часто игнорирует данные обстоятельства, не прописывая особенности содержания тех субъективных прав, которые возникают в связи с вселением детей в жилые помещения, предоставляя незавидное право разрешать столь сложные дела судебным инстанциям. Полагаем, что возраст ребенка должен формировать особое субъективное право ребенка на жилое помещение, которое бы не ущемляло права обладателя первоначального субъективного права. Ратуем мы и за тот факт, чтобы таким особым правовым положением был наделен проживаю-щий в жилом помещении, что способствовало бы выделению особого вида правового положения – правового положения проживающего лица.

У индивидуальных обладателей субъективных прав на жилое помещение возникает особый правовой статус, который предопределен видом конкретно возникшего субъективного права. Как уже было отмечено, эта группа состоит более чем из двадцати субъективных прав на жилые помещения, каждое из которых формирует соответствующий набор возможностей для их обладателей. Так, можно говорить о различных правовых статусах для нанимателя и членов его семьи по договору социального найма, нанимателя и постоянно проживающих граждан по договору коммерческого найма и т. д. Важно и то, что при анализе данных групп уже не имеют значения иные факторы, поскольку ни возраст, ни гендерный признак, ни нахождение на иждивении и многие другие факторы уже не могут повлиять на объем предоставленных возможностей и долженствований. Однако у каждого из них будет свой объем возможностей с точки зрения осуществления отдельных правомочий в зависимости от специфики конкретного случая.

В завершении, следует также подчеркнуть, что обладание всеми субъективными правами на жилое помещение возможно с любого возраста. Более того, и их осуществление путем проживания также начнется с факта вселения в жилое помещение, что свидетельствует о том, что подобные действия ребенок может осуществлять самостоятельно. Другое дело, что иногда факт вселения в жилое помещение не зависит от ребенка, поскольку часто его невселение в жилое помещение предопределено позицией родителей, которая не может быть определяющей для возникновения права на жилое помещение. При этом суды, анализируя нормы семейного законодательства (п. 1 ст. 55, п. 1 ст. 62 Семейного кодекса РФ), делают вывод, что дети в силу возраста не могут самостоятельно осуществлять свои права на жилье и самостоятельно выбирать место своего жительства, поэтому вынуждены покидать жилье, где они зарегистрированы по месту жительства, следуя за родителями или за одним из родителей. Соответственно, их выбытие на другое место жительства носит вынужденный характер. Выразить свою волю на сохранение/несохранение права на данное жилое помещение ребенок сможет только по достижению совершеннолетия.

<< | >>
Источник: С.И. Суслова. Правовые формы жилищных отношений. 2014

Еще по теме Проявление правоспособности.:

  1. 7 ПРАВОСПОСОБНОСТЬ ФИЗИЧЕСКИХ ЛИЦ. ПОНЯТИЕ И СОДЕРЖАНИЕ ПРАВОСПОСОБНОСТИ
  2. 15. ПРАВОСПОСОБНОСТЬ ФИЗИЧЕСКИХ ЛИЦ. ПОНЯТИЕ И СОДЕРЖАНИЕ ПРАВОСПОСОБНОСТИ
  3. Глава 18. Профилактика девиантных проявлений
  4. Глава 18. Профилактика девиантных проявлений
  5. 6.1. Понятие и проявления формы государства
  6. Глава 3. Некоторые закономерности девиантных проявлений
  7. Глава 3. Некоторые закономерности девиантных проявлений
  8. § 1. Социологические исследования отдельных проявлений девиантного поведения
  9. § 1. Социологические исследования отдельных проявлений девиантного поведения
  10. § 2. Проявления монополистической деятельности и ответственность за нарушения антимонопольного законодательства
  11. § 2. Практика профилактики негативных девиантных проявлений в современном мире
  12. § 2. Практика профилактики негативных девиантных проявлений в современном мире
  13. Статья 17. Правоспособность гражданина
  14. 4.1. Правоспособность граждан
  15. 6. Неотчуждаемость правоспособности и невозможность ее ограничения